За последующие пару часов к нему забегали коллеги, вызвал к себе министр, он разбирал скопившиеся за месяц бумаги… Практически бессмысленная деятельность втянула его в свой круговорот. Его спрашивали, где он пропадал, и Эштон честно признался, что был схвачен военными, но дойстанские власти во всем разобрались и его отпустили. Сказал, что Морис и его шофер погибли под Дирзеном. И все это была правда, коллеги ее съели и больше не стали ни о чем расспрашивать.
По вечерам он снимает деньги в представительстве иностранного банка — и они тоже работали — и идет в клуб, и торчит там до ночи, домой идти тоскливо и страшно.
Можно было пойти к своей последней содержанке, ее квартира и рента были оплачены на три месяца вперед… Но это было невыносимо даже представить: идти сейчас туда, раздеваться, позволить трогать себя, видеть все шрамы на своем теле… Можно было бы не раздеваться, как Герин, и не разговаривать, но ведь она — будет говорить. И если и приказать молчать — то все равно будет думать, смотреть, оценивать и видеть те ответы, на самые больные вопросы. Любая человеческая близость казалась ему отвратительной, только безличные деловые разговоры. Но окружающие сейчас так мало говорили о делах и так много о политике. И Эштон шел домой: смотреть свои кошмары и просыпаться с криком. Герин мог бы избавить его от них, просто по-хозяйски положив руку ему на живот, ему бы он позволил любую близость. Но Герину он не нужен, иначе бы тот никогда не отпустил его.
***
Герин тоже вспоминал Эштона: как обычно, утром и перед сном. И иногда в душе. Позволял себе насладиться мимолетным совершенством их единственной настоящей ночи. Казалось, это воспоминание, яркое и теплое, как янтарь, никогда не сотрется из его памяти. Наверно, для Эштона это было лишь очередной лужей в потоке грязи. У Герина было безумно много дел с Франкширом: надо было определяться с размером репараций, наложением ограничений на развитие… И думать о том, что может быть другая возможность обезопасить Дойстан от очередного нападения — такая, где можно было бы не ущемлять эту вероломную страну, а пользоваться ее растущим богатством… но как конкретно?
— Ведь, если бы я был землевладельцем, то непрерывно заботился бы о процветании своих городов и сел, не так ли? Но как это сделать с целой страной, сохраняя ее независимость? — рассуждает он с Френцем.
Френц недовольно щурится, серебряные пряди падают ему на глаза:
— Меня твой Франкшир не ебет ни стоя, ни лежа. Открываемся.
— Флеш-рояль.
— Блядь, да сколько же можно! — Френц раздраженно отшвыривает карты, а Герин с удовольствием тянет:
— Трусики, Френци, судьба как всегда благоволит ко мне.
Френц фон Аушлиц снимает белье и собирается удалиться, гордо поигрывая мускулами на красивой заднице: ведь они играют на одежду, и больше у него ничего нет. Герин, привстав, с размаху и в полную силу шлепает его, так что тот поскальзывается, теряя равновесие.
— Сволочь! — Френц гневно раздувает ноздри, его лицо заливает жаром, а руки прижимаются к паху, к мгновенно восставшей плоти.
— Свободен, — смеется Герин и глядит ему вслед, любуясь своим красным отпечатком на белой ягодице — напряженно выпрямленная спина, разведенные плечи его друга — все выражает негодование.
Оставшись один, Герин думает о том, что Эштон хороший финансист, возможно, тот поймет его смутные идеи, которые так и не удалось донести до косных мозгов экономических советников. Он дал Эштону самое дорогое, то, чего лишен сам — свободу. Но, если тот остался во Франкшире… Герин не будет его ни к чему принуждать, просто спросит — согласен ли Эштон стать местным консультантом при имперской канцелярии, только на время его, Герина, миссии. Хотя бы ради Франкшира.
========== Часть четырнадцатая: Трофеи ==========
Автоматчики ждали у входа в клуб. Эштон застыл, увидев их, с трудом подавляя неистребимо, кажется, вбитый страх. Потом сделал вид, что это он тут так, мимо проходил, и отступил к машине. Но его уже заметили.
— Господин Крауфер! — какая любезность, к нему обратились по-франкширски. Жуткий акцент резанул слух.
— Чем обязан?
Прохожие переходили на другую сторону и отворачивались. Эштон оглянулся на свою машину: бледный водитель смотрел на него, вцепившись в руль. Хорошо, хоть немедленно не уехал. Старший из автоматчиков замялся, подходя ближе, а потом упрямо выдвинул челюсть и сказал по-дойстански:
— Вас приглашают на беседу в рейхсканцелярию, — он подумал и добавил, снова безбожно коверкая: — Господин Крауфер.
— Хорошо, — сказал Эштон. Беседа — это же не страшно. Может, Герин вспомнил о нем и решил, например, отыметь. На пару со своим дружком. — Хорошо.
Ему указали на притаившийся за углом броневик, и Эштон махнул водителю, отпуская. Машина с ревом сорвалась с места и скрылась за ближайшим поворотом — не тем, где броневик, другим. Эштон засунул руки в карманы, пряча их дрожь.
