Герин щекотно фыркнул, натянул на них одеяло, властно запустил ему руку в пах и через несколько секунд задышал ровно и тихо, как человек, которого никогда не мучают ни кошмары, ни совесть.
А Эштон долго лежал без сна, он вспоминал их прошлую ночь, тогда его тоже избили и отымели, а потом вот так же обнимали, все повторяется. Может, повторится и то утро, полное молчания, а потом холодное прощание? Я не буду молчать, подумал он, я попрошу его забрать меня отсюда. Пусть выкинет на улицу, я ничего больше не буду просить, проберусь сам к границе, только бы вырваться. Глаза слипались, страшнее всего было заснуть и обнаружить, проснувшись, что Герина нет — уже ушел, или никогда и не было.
Герину было тяжело и жарко с утра, он сбросил одеяло, ему снилось танго, бесконечно повторяющиеся три такта. Эштон в очередной раз беспокойно заворочался на нем, он опять полупроснулся и нащупал ребристую рукоять под подушкой. За окном было уже светло, надо вставать. Он захватил волосы любовника, уткнувшегося ему носом в бок, представил, как здорово было бы сунуть его лицом себе в промежность прямо сейчас, еще сонного, а потом осторожно высвободился.
При свете дня Эштон выглядел особенно замученным: с тенями под глазами, обметанными искусанными губами, весь в синяках, старых шрамах и ожогах. Герин вздохнул: лицезрение синей задницы убило утренний стояк напрочь. Он ушел умываться, а когда вернулся, Эштон еще спал, свернувшись в комок и обхватив руками живот, точно в той же позе, как во время своей вчерашней истерики. Герин присел рядом, сложил ладонь чашечкой и накрыл ею так привлекательно выглядывающие яйца. Теплая нежная кожа под его пальцами, Герин на секунду опустил веки, наслаждаясь ощущением присутствия, словно призрачная вуаль, отделяющая его от мира, истаяла от этого тепла.
Золото, обнаженный Эштон словно светился изнутри золотом, раньше он этого не видел, когда тот домогался его, но вспоминая ту ночь, когда сам взял бывшего начальника, он вспоминал и сияние его тела, темный мед волос, янтарный свет глаз. И это оказалось вовсе не ловушкой памяти, Эштон и правда был таким, он светился даже сквозь грязь побоев и унижений, которую на нем оставили своими лапами подобные ему, Герину.
Эштон завозился, нарушая совершенство своей неподвижности, вздрогнул всем телом, сжал бедра, затравленно оглянулся через плечо. Герин прищурился, не убирая руки, и тот отвернулся, пряча лицо в подушке, и развел колени, больше не шевелясь. Он так быстро понял, что надо делать, наверно здесь его научили понимать такие вещи, ведь другим партнерам приходилось все время напоминать, даже несколько раз связывать ремнем: Герин терпеть не мог, когда они дергались или трогали его.
На копчике у Эштона золотился едва заметный пушок, Герин пригладил его большим пальцем, продолжая перебирать в паху Эштона и ощущая, как там подбираются яйца и твердеет ствол.
Эштону нравились эти ласки, он тяжело дышал, стискивая простыни, и незаметно выгибался, и ему хотелось доставить еще больше удовольствия. Герин взял его за бедра, развернул, приподнимая и раскрывая насколько возможно, склонился и длинно провел языком от поджавшегося входа до самой головки, уделив особое внимание дырочке на конце. И Эштон задрожал в его руках, он стал поразительно чувствительным за это время, ведь Герин помнил, с каким самодовольным спокойствием тот принимал оральные услуги, будучи директором. С тех пор Герин фон Штоллер дарил подобные ласки только женщинам, но Эштон, такой отзывчивый сейчас, его хотелось облизывать как кремовый десерт, и там был мед и полынная горечь, и в груди щемило сладкой болью, и Герин снова был здесь, в этом мире, а не смотрел дешевую и жуткую кинопьесу с собой в главной роли. И музыка переставала играть, пока он был с Эштоном, а он так привык к ней во сне и наяву, что вчера ночью пытался даже заменить ее гнусной патефонной пластинкой.
Эштон отчаянно застонал, выгибаясь и хватая ртом воздух, волосы его слиплись темными прядями, руки судорожно сминали постель, по телу пробегали видимые волны дрожи — от кончиков ног, по бедрам, ягодицам и до живота. Герин оторвался от него, облизываясь, и в который раз сжал основание члена, не позволяя кончить, и стон Эштона оборвался коротким всхлипом, а солнечно-прозрачные глаза бессмысленно остановились.
— Ты безупречен, Эштон, само совершенство.
Его и правда было не в чем упрекнуть: такая страсть и сдержанность просто сводили с ума, он не тянулся куда не надо руками, разведя их словно на распятии, не пытался изменить позу — и молчал, не перебивал настроение неуместными словами. Герин подул на припухшую головку, потеребил ногтем кончик — любовник болезненно дернулся и снова выгнулся, толкаясь навстречу, словно искал боли.
— На колени, лицом в матрас, руки в стороны, раскройся.
