Эштон отвернулся, этот страх хотелось вырезать ножом из-под собственной кожи, он впился ногтями в ладони и заставил себя посмотреть прямо в глаза Герина. Пусть тот ведет себя, как конченный псих, и еще с этой его формой, слишком живо напоминает обдолбанных клиентов борделя… Пусть. Это не значит, что он, Эштон, должен трястись от каждой недовольной гримасы. “Я боюсь не тебя. Мне слишком больно стало вспоминать”. Наверно, во всем этом виноват плохой сон и невыносимое одиночество.
Герин отмер и вдруг ласково улыбнулся:
— Я рад, что вы согласились быть моим консультантом. У нас есть всего две недели, чтобы разработать генеральный план и принять его перед моим отъездом, — он внезапно подошел к франкширцу и приподнял его за подбородок, почти касаясь большим пальцем нижней губы. — Надеюсь, вам не придет в голову воспользоваться своим влиянием во вредительских целях.
Его прикосновение, близость… от всего этого тело свело болезненной судорогой, Эштон непроизвольно потерся щекой об его запястье, выворачиваясь и чувствуя, как темнеет в глазах. А в следующее мгновение они отшатнулись друг от друга.
Щеки залило жаром, Эштон опустил голову, со стыдом осознавая, что только что выпрашивал ласку, как голодная шлюшка.
— Не извольте беспокоиться, господин Штоллер. Я могу быть сегодня свободен?
Герин снова отошел к картине на стене.
— Вам нравится? — спросил он, обводя по воздуху контуры растрепанных подсолнухов под безумным звездным небом.
— Удивительно, — хрипло сказал Эштон и прокашлялся. — Удивительно дисгармонирует с обстановкой.
— Это похоже на расстроенный фокстрот, — совсем тихо произнес Герин и обернулся, — и дисгармонирует со всем… Но моя любимая — другая картина. Тоже подсолнухи, но они как расстроенное танго. Хотите взглянуть? Я приказал повесить ее для дисгармонии в спальне.
Эштон сглотнул и медленно поднялся, не сводя глаз с бледного и строгого лица Герина.
Оказывается, все это время он продолжал отчаянно надеяться: что дойстанец снова захочет развлечься, что тем же тоном, каким говорил о финансах, прикажет раздеться и возьмет прямо здесь, например, положив животом на кривоногий белый пуфик.
— Хочу.
Они прошли в соседние покои: королевская спальня, конечно же. И там Эштон смотрел на изломанную ночную улицу под теми же безумными звездами на любимой картине Герина, пока тот целовал его шею и уголки губ, подносил к лицу его раскрытые ладони и скользил от серединки к запястью. И снимал с него одежду, покрывая укусами — то мягкими, как поцелуи, то болезненными, настоящими — самые нежные участки его тела. Эштон не шевелился, помня предпочтения любовника, хотя ему давно уже хотелось жадно прижиматься и тереться об его тело, но он терпел, только вздрагивал.
Герин сел на кровать и притянул к себе, опрокинул на себя, раздвигая ноги. Эштон ощутил, как бешено стучит сердце такого холодного на вид мужчины, и мелкую нервную дрожь, сотрясающую его. Приглашение, такое откровенное, казалось все равно невероятным, и у Эштона закружилась голова и скрутило болью желудок, когда он осмелился дотронуться до Герина в ответ.
Отдавался Герин так же сдержанно, как брал, он оставался все той же ледышкой, как и тогда, больше года назад. И, как и тогда, это сводило Эштона с ума: видеть его подавленное желание, судорожно сведенные руки, резко сокращающийся живот. Словно драгоценная награда искусству Эштона были едва слышные вздохи, когда он ласкал твердые соски любимого, находил-вспоминал его особо чувствительные места. И безмолвный крик, когда дойстанец достиг пика наслаждения, его закушенное запястье. Эштон снова приходил вместе с ним, и снова ему казалось, что они кружатся на пару в мягкой обволакивающей тьме.
Всего несколько минут они лежали вместе, обнимаясь, а потом Герин встал и ушел в душ. Эштон свернулся на кровати, обхватывая себя руками, уходить сейчас в свое одиночество было так невыносимо.
— Эштон. Иди сюда, — Герин стоял на пороге и звал его.
Они вместе забрались в ванную, его посадили на колени, и целовали спину и плечи, а потом взяли за талию и принялись медленно насаживать, все ускоряя и ускоряя темп.
Так же молча, за руку, Герин отвел его в постель и лег рядом, обнимая. Эштон повернул голову, чтобы взглянуть на картину, она поблескивала в свете луны.
— Вы заберете ее с собой?
— Не надо мне выкать в постели, Эштон… Нет, не заберу, зачем.
— Но вы… ты же сказал, что это твоя любимая картина.
Герин тихо засмеялся ему в затылок, заставив поежиться:
— Я не мародер, обдирать музеи… Такого рода трофеи мне не нужны.
“А такого рода, как я, нужны?” — хотелось спросить ему, но он промолчал. Дыхание и низкий голос Герина снова защекотали ему затылок:
— Поживешь со мной… эти две недели?
— Для дисгармонии? — с горечью усмехнулся он.
“Для тишины”, — подумал Герин, но вслух сказал, смеясь:
— Как ты догадался?
— Я очень умный. Конечно поживу, с удовольствием, — “Сложно не догадаться, любимый, я нужен тебе не больше этой картины… не больше двух недель”.
Присутствие Герина отогнало кошмары, как он и надеялся все это время.
