Офицер радостно засмеялся, довольный своим остроумием, а Эштон сквозь приступ острой неприязни узнал его: это же он все время был рядом с Герином на тех фотографиях… второй подручный их Вождя. Они говорили на редком северо-дойстанском наречии, которое Эштон выучил некогда совершенно случайно: на заре карьеры его занесло в эти мерзлые земли, а замкнутые надменные аристократы, владеющие рудниками, пошли на контакт только, когда он заговорил на их языке. Наверно, от удивления. А теперь неожиданно пригодилось.
— Все-таки ты дегенерат, Френц, — Герин снисходительно улыбался. — И шутки у тебя дегенеративные. Натрави своих шакалов на подобные места… и лагеря прошерстите. Ну, ты понимаешь.
— Понимаю. Старый знакомый? — красноглазый дернул подбородком в сторону Эштона.
— Да. Товарищи на местах перестарались. Так что, Френци, прижми их по всей строгости, потом слегка помилуем в честь победы.
— И у кого после этого шутки дегенеративные.
Броневик подпрыгнул и задребезжал на особенно крупной кочке, и Френц покрылся нежной зеленью:
— В этом блядском Франкшире все дороги такие же блядские. Почему тебя никогда похмелье не мучает, сволочь?
— Это все физиология, Френци, — высокомерно заметил Герин, а потом доверительно наклонился вперед, понижая голос: — У меня хуй длиннее.
— При чем тут твой хуй, а?! И вообще… у меня больше.
— Сравним? — Герин невозмутимо положил руку на ширинку.
— Блядь, не вытаскивай это, меня сейчас вырвет!..
— Ну, надо же, никогда не рвало, а сейчас вдруг вырвет, — злорадно усмехнулся Герин и отвернулся, уставившись в узкое окошко.
Френц с мученическим стоном приложился к бутылке с пивом.
…Столица была такая же, война — слишком короткая, слишком резко разгромная — практически не коснулась ее. Словно и не было ничего: ни сожженного Дирзена, ни кошмара плена. Все осталось прежним, кроме самого Эштона, куском дерьма выпавшего на мостовую около своего парадного. Бронированная кавалькада, извергнувшая его, с ревом умчалась дальше.
— Господин Крауфер! — в ужасе воскликнул консьерж, и он удивился, его узнали.
Дома он забрался в ванную и долго сидел там, пока не замерз. Одеваться не было сил, его словно выключили, даже вытираться не стал, завернулся в полотенце, дополз до кровати и свалился, сжимаясь в комок под шелковыми простынями. Он забылся на несколько часов, потом проснулся — от крика и ужаса, во сне он снова вернулся в бордель. Собственная квартира не казалась ему надежным убежищем, слишком большая, слишком пустая. Кто угодно мог ворваться сюда, потрясая автоматами, положить его на пол, руки за голову… и сделать что угодно.
Он прошел к бару, вытащил бутылку виски и минуты две смотрел на нее. Это бы помогло отключиться, но нет, нельзя ни рюмки, чтобы не сорваться. Не для того он изо дня в день выживал там, не позволяя себе ломаться. Пришел Герин и сломил его одним своим присутствием, заставив прогибаться и желать того, что с ним делали. Но Герин же его и освободил и, черт побери, это был выбор и страсть Эштона — прогнуться под него. Что может быть бездарнее после всего, как не спиться. Он сгреб марочные вина и коньяки в кучу, запихал в мешок и, как был в халате, снес все богатство вниз — отдать консьержу. У Эштона была в жизни еще одна страсть и наркотик — его работа, его министерство. Он пойдет туда и, если окажется не нужен, то навсегда покинет страну. Герин дал ему пропуск по всем оккупированным территориям, с подписью рейхсляйтера дойстанцы не осмелятся его тронуть. А Герин пусть развлекается со своим красноглазым.
Эштон одевался, представляя себе, как именно развлекаются высшие имперские офицеры друг с другом. Думать об этом было, как сдирать корочку с подживающего шрама — больно и сладко. И можно отвлечься от плещущегося на краю сознания ужаса. Герин. Недоступный. Воспользовался им, как любой другой шлюхой, и избавился. “Нашу ночь и наше утро я буду вспоминать, пока они не сотрутся в моей памяти, словно алмазы о наждак”. Стираются ли о наждак алмазы? Скорее, алмаз сотрет мягкий наждак его памяти.
В министерстве был одновременно бедлам и запустение. Его второй секретарь — несчастный и потерянный — словно преданная собачонка ждал в приемной. Он бросился к Эштону с такой радостью и облегчением, только что хвостом не вилял. Господин директор, счастливо повторял парень, наконец-то вы вернулись, господин директор. Что творится, господин директор.
Все под контролем, сказал Эштон, все под контролем, наши победители вплотную занимаются нашей судьбой. Ведь Герин, как он понял из разговоров, приехал как раз для того, чтобы решить на месте — что делать с побежденными. Сейчас они обсудят условия капитуляции или оккупации, и все войдет в какую-то колею. Осталось только решить лично для себя — бежать или не бежать. Он уставился на пресс-папье у себя в кабинете, секретарь принес ему кофе, искательно заглядывая в глаза, и Эштон недовольно дернулся, а потом заставил себя расслабиться и даже улыбнуться:
— Рассказывайте, что за время моего отсутствия произошло, в подробностях.
