В рейхсканцелярии, несмотря на поздний час, было как-то суетливо, на Эштона под стражей никто не обращал внимания. Здание являлось бывшей королевской резиденцией, во Франкшире уже больше ста лет была республика, и дворец стал музеем. Теперь же на антикварных стульях со скрипом разваливались военные и тушили сигареты о драгоценные мозаики и инкрустации.
Его привели в кабинет Людовика XV, он остановился, заложив руки за спину, совать их в карманы сейчас неуместно, и до боли стиснул левое запястье. Герин поднялся ему навстречу, он выглядел так странно и жутко в своей черной форме среди бело-золотого великолепия позапрошлой эпохи. Вспомнились внезапно давние фантазии, как Эштон воображал, будто дойстанский дворянин прислуживает ему, точно королю. Теперь этот человек стал хозяином настоящего королевского дворца.
— Господин Крауфер, я рад, что вы не покинули страну.
Эштон непонимающе уставился на протянутую ему ладонь, а потом поспешно пожал ее. Он ощущал себя отвратительно из-за того, что не мог справиться с собой, со своим позорным состоянием. Сейчас Герин скажет, презрительно усмехаясь: “Перестань меня бояться, Эштон”. Как тогда. Но рейхсляйтер молча отошел к картине на стене и тоже заложил руки за спину.
— У меня есть к вам предложение, господин Крауфер, — сказал он, не оглядываясь. — Предложение, от которого вы можете легко отказаться, если вам что-то не понравится, и это не будет иметь никаких последствий. Прошу вас помнить об этом.
Эштон, ненавидя себя, осторожно вытер взмокшие ладони о клубный пиджак, пока никто не видит. И тут же заметил, что Герин следит за ним в зеркале.
— Я весь, — он проглотил слово “ваш”, — внимание.
— Садитесь, — легко улыбнулся Герин и, устроившись на столе, принялся рассказывать, как он видит судьбу Франкшира.
— Вы хотите, — тихо сказал Эштон, когда дойстанец замолчал, — чтобы я помог вам выкачивать деньги из собственной страны.
Герин молча смотрел на него, и Эштон закрыл глаза, отвечая сам себе: “По-другому будет гораздо хуже”. Так прошло несколько минут, в течение которых он подбирал все новые и новые аргументы, убеждая себя вместо собеседника.
— Мне гораздо легче наложить на вас репарации, запретить военную промышленность и забыть обо всем этом недоразумении, — наконец сказал Герин. — И у меня не так уж много времени, господин Крауфер. Эти ваши партизаны на юге, недавние взрывы в кинотеатре — Дойстану совершенно не нужна такая головная боль. Вопрос требует немедленного решения… не говоря уже о том, что мое присутствие необходимо на Родине.
Герин прошелся по кабинету, словно собираясь с мыслями:
— Я постараюсь пощадить вас с размером репараций, но вы же понимаете, что не в моей власти их сократить значительно. Это все равно будет пара десятилетий нищеты для вашей страны, как говорят мои советники. Впрочем, — он остановился так близко, что Эштону пришлось закинуть голову. — Лично вас это не особо затронет, не так ли? Как и подобных вам.
— Затронет, — сказал Эштон, впиваясь пальцами в подлокотники. — Я согласен, господин фон Штоллер.
— Штоллер, — поправил Герин, снова отходя. — Революционное правительство Великой Империи упразднило дворянское сословие, знаете?
Он достал сигариллу и принялся разминать ее о портсигар, уставившись на Эштона вмиг опустевшим взглядом.
— Знаю.
— “Революционное” и “Империя” рядом — забавно звучит, не находите?
Эштон не находил: весь этот трескучий пропагандистский бред, к которому он привык в плену, не имел совершенно никакого человеческого смысла. Смысл был бесчеловечный, и ничего не было в этом смешного, поэтому он молчал.
— Раз вы согласны, то, наверно, у вас есть идеи по воплощению моего плана?
— Да, — Эштон слабо улыбнулся. — Это просто: преимущественные контракты для ваших производителей. Деньги потекут к вам легко и естественно.
— О, — восхищенно сказал рейхсляйтер, — или вы гений, или меня окружают дебилы.
Он закурил, рассматривая Эштона сквозь дым, а потом добавил:
— Преимущество в разработке полезных ископаемых, экономический контроль над системой пропаганды — просто впаивать иски и прикармливать, политиков тоже прикормить… пожалуй, можно будет связаться с деятелями этого вашего Сопротивления, заодно и политический капитал не надо нарабатывать.
— Если вы будете так выкачивать ресурсы, то быстро истощите… — Эштон невольно загорелся, почувствовав себя в родной стихии, речь его стала тезисно-обрывистой: — Вам следует уделять внимание развитию экономики… Вы ведь так много разрушили своей бомбежкой. Людям не на что покупать. А ведь главное — чтобы у них были деньги, чтобы они покупали у вас.
Но Герин понял его и засмеялся, продолжая:
— Работали на нас, покупали у нас и были счастливы своим хорошим достатком… Лишние деньги пойдут в карман наших дельцов и налогами в казну, а простые франкширцы ничего не заметят. Вы просто адвокат дьявола, господин Крауфер!
— А вы, очевидно, сам дьявол, господин Штоллер? — язвительно спросил Эштон, забывшись, и осекся, когда рейхсляйтер оборвал смех, а лицо его покинуло всякое выражение.
