Рука Герина соскользнула с плеча на упомянутую задницу, Эштон опустил голову и уставился на свои ладони, изо всех сил стараясь не сжимать кулаки — я вас понимаю, хотелось крикнуть ему, но здравый смысл отчаянно твердил: не раскрывай карты. Унижение и ярость мешались с болью — почему Герин молчит, может, согласно улыбнулся в ответ на предложение?
— А ты что поставишь, — с усмешкой в голосе сказал рейхсляйтер. — Свою задницу?
Эштон вывернулся из-под его руки, отошел к винной стойке, выбрал крепкое красное и налил себе полный стакан прямо из бутылки, минуя декантор и нарушая собственный сухой закон. Стекло звякнуло о стекло, и он поднял бутылку повыше, чтобы никто не услышал его дрожь.
— А ты этого хочешь?
— Нет, — сказал Герин. — Твоя задница прекрасна, друг мой, но я не делюсь. Никогда.
Эштон обернулся, прижимая бокал к губам, старое вино показалось кислятиной… да так оно и было при таком варварском употреблении. Офицеры, не отрываясь и не улыбаясь, смотрели друг другу в глаза поверх карт.
— А если куколка сама захочет?
— Имей уважение, Френци… Понимаешь меня? Имей уважение. Повышаю.
— Понимаю, мой дорогой рейхсляйтер, — каратель снова перешел на столичный дойстанский: — Принимаю и открываемся, — карты упали на стол, и он ухмыльнулся, сгребая банк: — Судьба ко мне благосклонна, как к хую в своей жирной жопе.
— В кои-то веки ты не блефовал, — произнес Герин с оттенком нарочитого удивления. — Принеси мне тоже вина, Эштон.
“Это был блеф, всего лишь блеф”, — думал той ночью Эштон, он стоял на коленях на шатком стуле и давно упал бы, если б не ладонь Герина, поддерживающего его под живот, вторая ладонь зажимала ему рот, вынуждая изламываться, балансируя. Он дрожал, раскачиваясь на этом стуле, сзади его наполняли глубоко и жестко, заставляя мычать и мотать головой, Герин не давал ему дышать, закрывая иногда и нос. Он в очередной раз задохнулся, когда острое наслаждение и притухшая, но не прошедшая от вечерней сцены боль заставили его сдавленно закричать, кусая твердые пальцы любовника, по щекам потекли слезы.
— Чшш, тихо, — говорил Герин, перенеся его в постель и губами собирая соленую влагу. Слезы драгоценными каплями сверкали на глазах Эштона, и Герин вспоминал темные воды родного Северного моря, янтарные в свете солнца — когда ныряешь на глубину. — Тебя что-то расстроило сегодня?
— Нет, — врал Эштон, и Герин качал головой: что ж, он и не рассчитывал на доверие.
— Ты же скажешь мне, если произойдет что-то серьезное?
— Обязательно, Герин.
Фальшь в его голосе, почти незаметная, резанула тонкий слух скрипичным визгом, Герин растерянно и грустно улыбнулся, посмотрел в угол — собаки приветливо подмигивали ему красными глазами. И он крепко прижал к себе Эштона, такого же ненастоящего, как и они, но зато материального и теплого, целуя в ложбинку на шее, то место, где кончались волосы, самое свое любимое.
***Кролики.
В тот день Герин задерживался на очередной летучке с офицерами внешней разведки, они распределяли новых подопечных — прикормленных Дойстаном политиков. Жди меня в спальне, — сказал он Эштону, поймав в переходе, и тот молча кивнул, чувствуя, как привычное возбуждение поднимает голову в предвкушении.
Эштон послушно пошел в королевские покои, долго лежал в ванной, а потом забрался в постель, полностью обнаженный, скорчился под тяжелым одеялом — он всегда так спал теперь, когда оставался один, словно пытался обнять сам себя. В свете ночника он смотрел на любимую картину Герина, проваливаясь в полудрему и снова выныривая, звезды на ней мохнато закручивались.
Наконец, за дверью раздались шаги, Эштон поднялся, садясь на колени, дверь распахнулась с пинка, он нервно подскочил.
— Герин, блядь! Ты где, сволочь? Почему везде одни кролики, блядь?!
Френц фон Аушлиц был совершенно невменяем: с фуражкой набекрень, распущенным галстуком, расстегнутым воротничком и остановившимся взглядом. Эштон вжался в изголовье кровати:
— Его здесь нет.
— Ой, — обрадовался Френц, — кролик! Иди к папочке…
Он подошел к оцепеневшему Эштону, сдернул с него одеяло и запустил руку в пах. Эштон отмер, когда нахальные пальцы принялись перебирать его яйца, оттолкнул офицера, трясясь от бешенства и ненависти:
— Убирайтесь отсюда.
— Какой горячий кролик, — заржал Френц, покачнувшись, и снова протянул руку.
— Убирайтесь, — повторил Эштон выпихивая его из комнаты. И услышал легкий шум за дверью. — Проклятье, рейхсляйтер! — и затолкнул несопротивляющегося Френца в щель между альковными портьерами и стеной.
— Какая теплая встреча! — усмехнулся Герин, увидев голого и взъерошенного Эштона посреди комнаты, и указал на мягкую табуретку: — Животом сюда.
Эштон бездумно исполнил приказ, он был ошарашен происшедшим, и не понимал собственного поступка: зачем было прятать Френца фон Аушлица? Как будто сцена в дурной оперетте. Как будто было, что прятать. Герин по-хозяйски мял и гладил его ягодицы, Эштон оторвал взгляд от собственных рук, упирающихся в пол, посмотрел на портьеры и увидел наглую рожу Френца: тот беззвучно смеялся.
