Герин не сказал, когда вернется, а Эштон из глупой гордости не спросил — ни у него, ни, разумеется, потом у Френца. И теперь, как безнадежный идиот, просто ждал его каждый день. В тот вечер хозяин дома почтил всех своим присутствием, они небрежно трепались — о новых фильмах, здесь было позволено говорить только об искусстве. И Френц постоянно таскал его на разные премьеры вместе с остальной своей богемной свитой. Эштон как раз втирал всем о пошлой сущности цвета в синематографе, превращающего в чем-то даже благородное искусство в вульгарный лубок, когда вошедший солдатик что-то тихо доложил группенфюреру.
— Лубок и светотени, говорите? — Френц встал, радостно скалясь и говоря чересчур громко. — Сейчас в наших убогих жизнях воссияет истинный свет!
Он театрально хлопнул в ладони, в тот же момент двери распахнулись, и в зал стремительно вошел Герин.
— Мой дорогой возлюбленный рейхсляйтер! Свет очей моих, притом без всякой тени! — с надрывом в голосе фиглярствовал Френц, и было совершенно ясно, что именно сейчас он настоящий, а маска любезно-холодного вельможи была только маской.
— Друг мой, я тоже рад тебя видеть, — засмеялся Герин, хлопая того по плечу, и добавил на северо-дойстанском: — Гони всех вон.
— Подите нахуй, — Френц повел рукой, и все поспешно ломанулись к дверям.
Эштон растерянно застыл — может, это относится и к нему? — но, в очередной раз преодолевая свою неуверенность, подошел к офицерам.
— Здравствуй, Эштон, — улыбнулся ему Герин и, как только захлопнулись двери за последним гостем, притянул любовника к себе, целуя. От него пахло ветром, табаком и железом.
— Голубки блядь, — заржал Френц, когда они оторвались друг от друга, и направился к бару.
— С возвращением, господин фон Аушлиц, а я думал, вы неожиданно превратились в человека, — сказал Эштон ему в спину.
Герин нагло развалился в хозяйском кресле:
— Френци, превратившийся в человека — зрелище настолько чудовищное, что я способен обделаться при одной лишь мысли об этом.
— Надеюсь, ты не собираешься осквернить любимое кресло моей покойной матушки, засранец, — Френц разлил коньяк по трем бокалам. — Эта перспектива меня как-то волнует… Ну, за великий, блядь, рейх!
— За рейх, — усмехнулся Герин, поднимаясь. Он пригубил коньяк и внимательно посмотрел на Эштона: — А ты согласен служить великому рейху?
— Как? — поперхнулся Эштон.
— Жопой, естественно! — обрадовался Френц. — И рейх определенно не забудет ваших заслуг!
— Заткнись, дебил, — Герин ткнул дружка кулаком в плечо, а потом снова обернулся к Эштону: — Я хочу реформировать налоговую систему и упорядочить законодательство о собственности, таможне и прочем… там везде сейчас жуткий бардак. Ты согласишься на должность статс-секретаря министерства финансов, Эштон?
Эштон почувствовал, что стук сердца отдается в ушах, душу затопила недоверчивая радость: как же было, оказывается, мучительно ощущать себя чем-то вроде содержанта.
— Да, я согласен.
— Спасибо, — улыбнулся Герин. — Только тогда тебе надо вступить в партию.
— И лучше с 29-го года, — заметил Френц. — Будете старым, блядь, испытанным партийцем. И рейх определенно не забудет ваших заслуг. Совершенно определенно. Он ни разу нихуя не забыл.
— Френц, — ровным голосом сказал рейхсляйтер.
Они меряли друг друга взглядами, и Эштон ощущал, как растет напряжение.
— В чем дело? — не выдержал он, и от его вопроса они словно отмерли.
— Их Сиятельство полагают, что я неоправданно рискую тобой, Эштон.
— Товарищ рейхсляйтер Штоллер полагает, что рейх превыше всего, господин Кройфер.
— Вы… — изумился Эштон, — вас так заботит моя судьба, господин фон Аушлиц?
— Вы и так здоровенная заноза в моей заднице, господин Кройфер, и я чую, как вы уверенно разрастаетесь до размера полена, — Френц принялся доливать коньяк, сощурившись для меткости.
— Приятно слышать…
— Френц прав, — Герин задумчиво покачал бокал в ладони, а потом принялся любоваться благородным напитком на свет. — Ты подставишься. Впрочем, риск уменьшится абсолютно незначительно, если просто запереть тебя под охраной. Ты же просто мечтаешь о подобной жизни, не так ли?
— Не так, — сказал Эштон, подходя к нему поближе и запуская руки под рубашку. — Совершенно не так.
Он погладил гладкую кожу, обводя кончиками пальцев твердые кубики пресса. Обнимать Герина — это всегда похоже на маленькую охоту и короткую борьбу — тот напрягался и едва заметно отстранялся, и в этот момент надо мягко прижать к себе, преодолеть сопротивление… И тогда добыча или доверчиво расслаблялась в объятиях, или соскальзывала, превращаясь внезапно в хищника. На этот раз Эштону удалось укротить зверя, и он довольно уткнулся Герину в шею и даже тихонько лизнул.
***
— И вы правда полагаете, что сможете конкурировать с производителями Старого Света?
— Полагаю, — Эштон небрежно повел плечом и вышел из-под пальмового навеса. — Впрочем, конкурентоспособность на международном уровне — это пока будущее. Сейчас я всего лишь планирую удовлетворить спрос на дешевые мотопланеры и спортивные самолеты внутреннего рынка благословенной богами Сагенеи.
