Во внутреннем дворе можно было гулять, там росли огромные липы и играли дети, Эштон выходил туда и приветствовал полупоклоном местных матрон, а с гувернантками обменивался любезными улыбками. За охраняемый периметр двора выходить было нельзя, только с телохранителем, у него был свой, но он прятался где-то, и не маячил все время перед глазами, как те солдаты в клинике. И это создавало хрупкую иллюзию обычной жизни, и Эштон быстро набирался сил: домашняя вкусная еда, кажущиеся нормальными люди вокруг, и Герин, изо всех сил демонстрирующий ему самую искреннюю любовь и заботу… Все это вернуло ему вкус к жизни и аппетит буквально на следующее после выписки утро, вот прямо за завтраком.
Почему-то его интересовало, кто жил в апартаментах Герина ранее, и еще — дальнейшая судьба этих людей. Но он не спрашивал, опасаясь услышать какую-нибудь гнусную и печальную историю. Решился лишь заметить как-то за ужином:
— А я думал, что ты проживаешь во дворце… или в роскошном особняке, на крайний случай.
— Нет, — криво усмехнулся Герин, — мой род был не настолько знатен и богат.
— Так, значит, ты вернул себе собственность рода?
— Да… Бездарная была идея.
— Соболезную, — неловко произнес Эштон, он вспомнил, что вся семья Герина погибла, и хотел бы сказать что-нибудь теплое и ободряющее, но смог выдавить лишь это, он никогда не умел выражать сочувствия.
Впрочем, Герину хватило и одного слова: он заулыбался, нависая над Эштоном, надавил на спинку стула, заставляя его опасно балансировать на двух ножках: “Соболезнуешь моей бездарности?”
Эштон хватался за его плечи, чтобы не упасть, прятал шею от укусов и смеялся: “Твоя бездарность вызывает у меня безмерное сочувствие”.
А в роскошном особняке, неподалеку от бывшей королевской резиденции проживал Френц фон Аушлиц. И, несмотря на то, что графский дом был полон прислуги, охраны и каких-то непонятных личностей — то ли просителей, то ли подчиненных, то ли просто клоунов — там царила такая же звенящая пустота, как в безмолвной квартире Герина… Даже хуже, ведь за пару недель, что Эштон гостил у рейхсляйтера, то место стало похоже на настоящий дом.
— Почему я должен ехать к нему? — хриплым от злости голосом спрашивал Эштон. — Я что, не могу пожить один, пока ты в отъезде? Я не несовершеннолетний и не твоя собственность, чтобы так со мной обращаться.
— Ты не моя собственность, Эштон, и волен уйти, когда пожелаешь. Тебя проводят в любую нейтральную страну на выбор. Но если ты остаешься в Дойстане…
Эштон вздернул подбородок, ожидая услышать: “тогда изволь подчиняться мне”. Но вместо этого Герин, запнувшись на мгновение, сказал: “то я не хочу вернуться и найти тебя застреленным”.
— Но кому я нужен здесь? — растерялся Эштон. — Если никто, как ты говоришь, не догадывается о нашей связи… А франкширские мстители сюда не сунутся.
— Кто надо — догадываются.
Он и правда не понимал причины параноидальных мер предосторожности вокруг своей особы, и тогда Герин утянул его в глубокое кресло и там, обнимая за плечи и щекотно задевая губами ухо, рассказал о заговорах и интригах верхушки дойстанского рейха. Эштон слегка побледнел и напрягся в его руках, и Герин на секунду пожалел о своей откровенности, любимому и так выпало слишком много страха и боли, и хотелось оберегать его от подобного… Но, в конце концов, скрывать это — только хуже будет, вот Эштон уже начинает считать его деспотом, а пройдет время — и он сорвется и подставится.
— Хорошо, я понимаю, — тихо сказал Эштон, он не мог задавить в себе до конца какой-то телесный страх, и это было стыдно. Словно бесчисленные побои, ранение, операция — все это имело свою физическую память, которая позорно вопила при намеке на повторение.
“В конце концов, можно просто вести себя, как будто не боишься, и никто не узнает”.
Тем же вечером Эштон сидел рядом с Френцем за длинным обеденным столом, присутствовали еще какие-то люди, из них несколько дам, два длинноволосых лилипута играли на скрипках. Гости, как ни странно, говорили о театре, а Эштон уныло размазывал крем-брюле тонким слоем по блюду. На следующий день он уже справится с собой, будет любезно принимать участие в разговоре, но тогда он был слишком подавлен для светской жизни и лишь безучастно разглядывал забавных маленьких музыкантов.
— Нравятся? — спросил Френц, слегка наклоняясь к нему. — Можете воспользоваться.
Эштон только поморщился и едва слышно ответил:
— Откажусь. Полагаю, сейчас вы скажете какую-нибудь гадость.
— Зачем? — равнодушно обронил Френц.
У себя дома граф фон Аушлиц внезапно перестал корчить придурка и превратился в того, кем и был по рождению: холеного и надменного аристократа, словно снял маску. Такой холодно-любезный Френц был очень удобен в быту, ни в коей мере не утруждая своим обществом, он даже немного стал нравиться Эштону. С ним можно было вечером сидеть в каминном зале — в числе других прихлебателей — и перебрасываться ироничными фразами в прерывистом разговоре на общие темы. Френц редко приходил домой так рано, но это были приятные события, ничего не скажешь.
