После его ухода Эштон заставил себя съесть целую тарелку проклятой овсянки. А потом встать и пройтись по коридору. Как мерзко чувствовать себя настолько слабым… Вот любопытно, а сиятельный граф обладает такими же навыками в борьбе, как Герин, или есть шанс его скрутить? Он немного помечтал, как здорово было бы сбить спесь с этого гнусного типа, вспомнил, как прижимал того к полу, Герин пихал ему в рот антидот, и Френц бессильно бился в их руках. Воспоминание было приятным, и Эштон подумал, что это низко: вот так слишком лично ненавидеть человека, который не сделал ему ничего дурного… и не сделает, скорее всего, пока он нужен Герину. Все это лишь его собственная грязь, ее скопилось слишком много, а фон Аушлиц просто подвернулся, чтобы она с готовностью вылилась на него. Только рядом с Герином Эштон чувствовал себя чище, но тот все не приходил, надо было спросить у Френца о нем.
Прошло еще четыре дня, и Френц снова навестил его. Эштон забылся тогда нервной дремой после обеда и был разбужен хлопнувшей дверью, он раскрыл глаза и увидел группенфюрера, тот стеком снимал с него одеяло.
— Добрый день, Эрстен, говорят, вы таки взялись за ум и соизволили три раза пожрать.
— И шесть раз погадить, Френц, полагаю вам будут любопытны и эти сведения.
Френц рассмеялся:
— Расцветаете на глазах, — он кончиком стека задрал рубашку Эштона, и тот не сопротивлялся, не желая провоцировать гнусную сцену, как в прошлый раз. Бинты с него уже сняли, и Френц одобрительно поцокал:— Ну, что ж. Вполне, вполне ебабельно.
— Оставьте меня со своими оскорблениями, — бесится Эштон, все же не сдержавшись, он отстраняется и одергивает пижаму. — Убедились? Проваливайте.
— Еще не везде убедился, — смеется Френц и легонько тыкает ему стеком в пах.
Эштон пытается перехватить и вырвать проклятую штуку, но вместо этого получает ею по рукам — несильно, но унизительно.
— Уходите.
Френц небрежным жестом подтягивает манжеты, смотрит на часы белого золота и снова улыбается:
— Пятиминутка ненависти еще не закончилась… Эрстен.
— Господи, — шипит сквозь зубы Эштон. — Неужели вам мало развлечений с этими вашими врагами народа? Наслаждаетесь своей абсолютной властью?
— При чем же здесь власть, да еще и абсолютная? Я даже отодрать вас не могу как следует за ваши выкрутасы.
— В каком смысле отодрать? — заинтересовался Эштон. То, что Френц не имел, оказывается, возможности его мучить иначе, чем своим присутствием, внезапно превратило отвратительные издевательства в практически беззлобную пикировку.
— Во всех.
— А я бы вас… отодрал…
— Вот как? Начинайте, — Френц нахально уселся на кровать и похлопал по своим бедрам.
— Это была шутка, вы меня абсолютно не привлекаете.
— Неужто вы так жестоко решили выебать меня прямо в душу?
Френц подался к Эштону, сдавил раненное плечо, не сильно, но слабая ноющая боль грозила перейти в острую при злом движении, алые глаза неотрывно смотрели в светло-карие, а потом он впился жадным поцелуем в губы Эштона, сминая и кусая.
Эштон стонет и выворачивается, пытаясь ударить его здоровой рукой, а больную сторону прожигает медленным выстрелом.
Френц оттолкнул его и встал: глаза Эштона сейчас огромные и темные, как у дойстанца, рот воспален, а на рубашке выступили пятна крови. Френц поднимает ладонь, белая офицерская перчатка тоже испачкана кровью.
— Ваша тупость так похожа на верность, что вызывает невольное уважение.
— А ваша тупость, — хрипло отвечает Эштон. — Так похожа на предательство, что невольно тошнит.
Краски покидают и без того бледное лицо Френца:
— Это не так, — говорит он, ухмыляясь нервно и зло. — Вы ничего не значите. Для моей верности. И для него тоже. Вы просто временная подстилка, две мокрых дырки.
И Френц уходит, а Эштон не знает, что сказать ему вслед: жестокие слова карателя кажутся в тот момент правдой. За целую неделю Герин не находит и пяти минут, чтобы его навестить. Больной, он для рейхсляйтера бесполезен. “Пятиминутка ненависти”, — вспоминает он. Вот Френц нашел время потешить свое чувство.
Эштону становится хуже, но он упорно заставляет себя бороться со слабостью, есть все, что принесут, и выходить в больничный парк. Надо выздороветь, думает он. И тогда я возьму так любезно изготовленные для меня документы и покину эту страну, как можно дальше, и больше никогда не увижу ни одного похотливого дойстанского ублюдка, норовящего распять тело и вывернуть для забавы мне сердце.
На одиннадцатый день он нашел на скамейке в парке вчерашнюю газету и с постыдной жадностью пролистал ее в поисках знакомого имени. И обнаружил: на второй странице, в статье о внешне-политических успехах. Герин был в Альбионрихе, поэтому он не мог к нему приходить. Надежда горячо запульсировала в его груди, он позволил ей там жить. И через два дня, у той же скамейки, любимый стремительно вышел ему навстречу, черные глаза его счастливо смеялись, а уголки губ вздрагивали, пытаясь хранить серьезность. И боль перестала пульсировать в груди Эштона и растеклась теплом по всему телу.
