Разговор сам собой перешел на последние события в Союзе – «табачные» бунты в Забайкалье, где отечественное и болгарское курево исчезло с прилавков, а суровые местные мужики вынуждены были давиться северокорейскими суррогатными сигаретами, называемыми в народе «носками Ким Ир Сена». Бурно обсуждали последние статьи в «Огоньке», обстановку на Кавказе и в Прибалтике. Москвичи высказывались на удивление смело, критикуя самую высокую власть. Может, и вправду были такими современными и демократичными. Но Марату почему-то казалось, что они специально провоцируют на откровенность, прощупывают собеседников.
Принесенные Шухратом шашлыки в палатке встретили восторженным ревом, открыли очередную бутылочку «под горячее». Атмосфера за самодельным столом (доски, положенные на ящики и застеленные плащ-палаткой) стала совсем уже дружеской. Только мрачный Воробей то и дело выскакивал из палатки, высматривая какую-то монгольскую машину: в урочище была назначена точка рандеву, приближалась ночь, а туземцев все не было.
Наконец Роман Сергеевич не выдержал, прикрикнул на Лёху:
– Хватит туда-сюда сновать, словно болт сам знаешь где! Голова от тебя уже кругом!
– Так это, темно совсем. Вдруг они нас не найдут? – проговорил расстроенный Воробей.
– Ну и что? Да хоть вообще не приедут – и чего случится? – поинтересовался Морозов.
Воробей поежился, будто замерз. Хотя в палатке было даже жарко от раскаленной буржуйки. Пробурчал:
– Ну, они же местные. С ними не заблудимся, да и на джейранов быстрее выведут, наверное.
– Ну а ты кто, хрен с бугра? – пророкотал раскрасневшийся Морозов. – Или все-таки советский офицер? Карта у тебя есть – не потеряешься. Если монголы до рассвета не появятся – их проблемы. Одни охотиться поедем. Ты же не в первый раз егерем. Или чего боишься?
– Ничего я не боюсь, – пробормотал Воробей, – сам все сделаю. Деваться мне некуда.
– Вот и молодец! – похвалил Морозов. – Держи стакан.
Лёха присел с краю и стал слушать, как слегка захмелевший Викулов спорит с москвичами:
– Это как же так, все разом прозрели, что ли? Не понимаю я людей. При Сталине миллионы по лагерям гнили, в расстрельных ямах кости навалены кубометрами. Мой отец недавно свой дневник нашел в бумагах, который еще школьником писал. А там стихи. Я пару строк запомнил:
– Обычные стихи восторженного мальчишки, по тем временам – чего такого? – проговорил Валерий Павлович.
– Ага. Восторженного и благодарного, – кивнул головой Серёга. – Папа их в Казахстане писал. Его с моей бабушкой сослали после того, как деда, героя войны, расстреляли в сорок девятом. Они опять, как в блокаду, голодали в ссылке, картофельные очистки жрали. Вот что это? Мазохизм? Всеобщий психоз? Странный у нас народ.
– Н-н-не надо о нашем народе пренебр-бр… бежительно, один такой в мире, – заплетаясь, заметил Денис Владимирович. – Наивный он, как умственно отсталый переросток. Всему верит, что в газете прочитает или в телевизоре увидит. Управлять таким – одно удовольствие.
– Зря вы так, – не выдержал Марат, – умных людей хватает. Просто кто-то боится свое мнение поперек линии партии говорить. А кто-то руки опускает, не верит в изменения.
– Согласен, Денис Владимирович пургу несет, – лысоватый полковник поднялся, отечески положил руки на узкие плечи бессмысленно улыбающегося товарища. – И вообще, ему спатиньки пора. Сергей, проводите его до кунга.
Викулов увел карлика из палатки. Морозов заметил:
– Нам тоже лучше не засиживаться. Вставать рано. И много пить вредно, руки на охоте будут дрожать.
– Это правильно, – согласился Валерий Павлович, – давайте закругляться. Тагиров, пойдем, покурим.
Вышли наружу. Водители возились у костра, в кунге хихикал укладывающийся спать маленький полковник. Отошли подальше от лагеря, поднялись на бархан. Тагиров достал сигареты, молча протянул Валерию Павловичу.
– Не курю. Просто поговорить с тобой надо, – отказался полковник, – с глазу на глаз. Эх, какие тут звезды громадные! Никак не привыкну.
Тагиров озадаченно молчал. О чем у них может быть разговор? Полковник говорил доверительно, словно со старым товарищем. Болтали обо всем подряд: о военном училище и гарнизонных делах, о маме в Ленинграде и курсовой работе Марата про военную политику Парижской коммуны… Марат с удивлением понял, что полковник тщательно изучал его личное дело. Но это не насторожило – наоборот, Тагиров почувствовал, как против желания проникается расположением к этому человеку.
Валерий Павлович продолжил:
– А какие планы на будущее у тебя, Тагиров? Чем думаешь заниматься дальше?
– Странный вопрос, – усмехнулся лейтенант, – мое будущее вроде бы на двадцать пять лет вперед расписано. До самой пенсии – служба.
– Служба – она разная бывает, – задумчиво сказал Валерий Павлович, – можно по гарнизонам гнить, язву желудка зарабатывать. А можно в большом городе, на хорошей должности. С пользой для себя и для дела.
