Он решил это утром, шагая с другими двадцатью пятью герильеро к открытым полям, где им могли попасться коровы. В те дни проходил пленум Центрального комитета партии, и в расширенный по такому случаю лагерь съехались команданте всех восьми отрядов, действовавших на равнинах Тигре. Это был красивый край с открытыми небесами и широкими полями, обрамленными непроходимой сельвой; весь он, до последнего гектара, некогда принадлежал крупным землевладельцам, и по нему все еще бродили одичавшие коровы – не менее дикие, чем ягуары или тапиры с пекари, на которых герильеро тоже охотились. У Рауля с товарищами в то утро была задача принести в лагерь мяса на сто пятьдесят человек, прибывших на пленум ЦК. Они шли примерно час, выслеживая добычу, и наконец увидели вдалеке шесть мирно пасущихся коров. Завернули на подветренную сторону, чтобы запах не спугнул животных, и внаклонку подобрались на расстояние выстрела из М-1. Рауль насчитал восемь залпов. Две коровы рухнули замертво. Остальные бросились наутек, но одна была ранена. Половина охотничьего отряда полчаса гналась за ней, чтобы добить; вторая половина начала свежевать добычу. Когда они вернулись в лагерь – у каждого за спиной тюк парной говядины, – их встретили как героев.
Стоял относительный мир, и поэтому получилось организовать пленум, но все знали, что военные всего в нескольких километрах, в Тьерральте, и расслабляться нельзя. Поэтому в лагере и собралось невиданное число герильеро: чтобы в случае чего отразить внезапное нападение. Командиры посылали небольшие разведгруппы, отслеживавшие перемещения вражеских солдат. После того как мясо было пожарено на углях и люди впервые за много месяцев вволю наелись, команданте Карлос отозвал Рауля и дал задание: взять пять человек и устроить заставу в окрестностях Тукура. Там начиналась трудная тропа, своего рода естественная траншея в болотистой почве, по которой герильеро уже перемещались, но и военные при определенном везении могли использовать ее для засады.
– Отправляйтесь и перекройте проход, – сказал команданте. – Через восемь дней пришлю смену.
К вечеру все было готово. Следующие пять ночей прошли без событий. Рауля с товарищами донимали и кусали мокрецы, и терпеть приходилось молча, потому что в темноте невозможно было понять, далеко ли противник, и любое движение, даже ладони, прихлопывающей насекомое, могло их выдать. Адские ночи перемежались днями, когда одеревенелые герильеро забывались тяжелым сном, но Рауля больше всего пугало ничегонеделание – голова начинала думать, возникали вопросы: не лучше ли было бы в городской ячейке? Не приносил бы он больше пользы, живя такой же подпольной жизнью, как его мать, например, используя театр как ширму, вместо того чтобы заниматься тем, во что уже не верил? Вооруженная борьба превратилась в порочную рутину: завоевывать доверие крестьян, чтобы проводить военные операции, и наблюдать, как жертвами этих операций в конечном итоге становятся те же крестьяне. Нет, к революции это явно не имело отношения.
На шестой день кое-что произошло. Провиант подходил к концу. Бездействие вызывает иллюзию голода, и банки консервированного тунца и сгущенного молока стали иссякать раньше времени. Рауль сходил к надежному крестьянину и вложил ему в руку купюры.
– Рис, фасоль и тростниковый сахар, – сказал он. – Приходите, как стемнеет.
Крестьянин вернулся в назначенное время. Вручил Раулю продукты и сдачу и ушел, не приняв приглашения на ужин. Пока товарищи замачивали рис и фасоль, Рауль развернул голову тростникового сахара, упакованную, как обычно, в газету, и тут его словно громом поразило. Он разгладил драную половину страницы «Эспасио» и, не веря своим глазам, увидел в ярком луче фонаря цветную фотографию матери. Судя по элегантной полуулыбке, по аккуратной укладке, по блузке в цветочек, можно было подумать, что фотография сопровождает какие-то светские сплетни, но подпись лишала Рауля последней надежды: