У Рауля пересохло во рту. За последние годы он выучился молчать и не подавать виду, и пришлось прибегнуть к этому умению, чтобы не обнаружить себя перед товарищами. Он сунул лист в карман и потом, лежа в гамаке, потихоньку вытащил фонарик и прочел все, что не успел раньше. Лус Элену задержало подразделение, известное как Бригада военных институтов, и судить ее собирались военно-полевым судом. Попалась она не одна, вместе с ней арестовали некоего Сильвио, члена городской сети, фотография которого в газете отсутствовала, поскольку ничего сенсационного в его аресте не было. Военно-полевой суд государство ввело недавно. Во времена военного положения он позволял бороться с подрывной деятельностью и судить гражданских по военным законам. Матери, писали в статье, грозило минимум восемь лет тюрьмы, а возможно, и куда более щедрый срок.
«Щедрый», – мысленно повторил Рауль и возненавидел весь мир.
В свете фонарика он нашел дату под страницей – 10 марта 1971 года – и подсчитал, что осталось три дня: мама встретит сорок второй день рождения в боготинской тюрьме, без детей, без мужа, совсем одна. Он пытался переварить ситуацию, сообразить, что можно сделать, изобретал более или менее нереальные планы спасения и понимал, что написать ей в такой момент о своем разочаровании – лучший способ усугубить ее страдания, лишить ее последних крох боевого духа. Свернувшись в гамаке посреди сельвы, Рауль осознал, что все его предыдущие планы – вступить в политическую конфронтацию с командирами, попросить «отставки» или даже дезертировать – только что пошли к черту.
Через два дня прибыла смена. У Рауля сложилось неприятное ощущение, что все уже в курсе случившегося: было что-то такое в изменившихся голосах и бегающих взглядах товарищей. В лагере подозрения подтвердились: те же люди, что радостно встречали его в день охоты на коров, теперь не осмеливались посмотреть ему в глаза. В их осведомленности не было ничего удивительного. День в лагере обычно начинался с известий по радио, а по двум главным каналам уже передали новость со всеми подробностями. Странно было, что никто ему ничего не говорил. Все абсурдным образом притворялись, будто не знают, потому что думали, что Рауль не знает, а знавший все Рауль притворялся, будто не знает, что они знают. Позже выяснилось, что все исходило от команданте Фернандо. Он быстро собрал людей, объявил об аресте товарища Валентины, матери товарища Рауля, и дал приказ ничего тому не говорить: новости сообщит Центральное командование.
Все это вызывало отторжение – секреты, точнее, этика сокрытия, двусмысленности, умолчания и лицемерия, которая со временем становилась для бойцов такой же естественной, как форма, и однажды привела, например, к нелепой ситуации, когда весь отряд в течение недели искал тайник с продуктами и лекарствами: его так хорошо спрятали и так бдительно оберегали, что, когда он понадобился, никто не смог его найти и пришлось смириться с тем, что тайник поглотила сельва. Вызывало отторжение, что команданте Фернандо нарушил священный запрет скрывать семейные связи герильеро, присвоил себе право сообщить Раулю новость и теперь делал это с таким злорадством, как будто хотел преподать урок. Если этот человек наплевал на все правила секционирования, без которых жизнь партизана непредставима, подумал Рауль, значит, наверное, у него есть на то причины. Это было лучшее из двух объяснений; второе, которое Рауль не полностью отмел, убивало своей ужасающей простотой: команданте Фернандо хотел сам сказать ему об аресте матери, потому что получал удовольствие от чужого горя. Возможно, Рауль обманывался, но именно это он увидел в лице Фернандо, когда на следующий день после возвращения в лагерь (а не сразу же, как того требовала чрезвычайность ситуации или простое человеческое сочувствие) команданте вызвал его.
– Что ж, товарищ, – начал он, – вы, вероятно, уже в курсе.
Рауль решил, что не станет подыгрывать.
– В курсе чего, товарищ?
– Вижу, в курсе, – продолжал Фернандо. – Ну ничего, революция продолжается. Это я и хотел вам сказать.
– Я вас не понимаю, товарищ. Что вы хотели мне сказать?
– Что революция не прекратится оттого, что кого-то одного поймали. Думаю, вам ясно.
– Яснее некуда. Можно вопрос?
– Пожалуйста.
– Я хочу сообщить сестре. Как это сделать?
– Ох уж эта ваша сестра. Она ведь уже взрослая. Не надо за нее переживать.
– В каком смысле?
– В смысле, если она не узнает – это ее проблема. Будто мне делать больше нечего.