Соль поняла, что для него это способ насладиться доставшейся властью, и проглотила обиду. Но когда она впервые написала письмо, спросила, кому отдать его и когда отправляется почта, ей ответили, что переписка проходит через товарища Мануэля. Это ей не понравилось. Всякий раз, как она писала матери письма без ответа, механически водя карандашом по размягчившейся бумаге, задавая банальные вопросы и посылая банальные приветы, ей казалось, что на пути у ее посланий слишком уж много препятствий: вражеский перехват, само собой, но и цензура со стороны Мануэля, который наверняка разбирал каждую строчку с лупой и пытался уловить момент, когда оступившийся товарищ начнет заражать своей слабостью других. Соль в такие минуты завидовала брату, у которого всегда было лучше с испанским. Для нее он все еще оставался чужим языком, смутным воспоминанием детства, и изъясняться свободно не получалось. В письмах к тому же приходилось использовать коды, намеки, аллюзии и шифры, и она всегда думала, что это на тот случай, если письмо попадет в руки полиции или армии, чтобы избежать утечки информации, но теперь понимала, что это и способ увильнуть от взгляда своих же. Как когда по утрам она была вынуждена прятаться, чтобы помыться и переодеться. В отряде «Школа председателя Мао» такого не случалось.
Все кончилось совершенно неожиданно. Во время солдатского собрания сырым утром товарищи увлеченно обсуждали самое важное событие за всю их партизанскую жизнь: IV Пленум коммунистической партии, который должен был состояться на равнинах Тигре. Члены Центрального командования отправлялись через несколько дней, и отряд товарища Соль, как и прочие, должен был подготовиться к тысячекилометровому броску. В зависимости от везения, погоды и автобусов, которыми герильеро могли бы воспользоваться без риска, путешествие занимало от пяти до пятнадцати дней. Соль подумала про брата, который, наверное, сейчас тоже слушал такую речь на таком же солдатском собрании, только не в отдаленном отряде на юге страны, а в самой сердцевине событий, в месте, где и намечался пленум. Товарищ Мануэль, ведший собрание, поднялся с бюллетенем в руках и сказал:
– Хорошо. А теперь почитаем «Говорит Пекин».
Соль так и не поняла, почему терпение у нее лопнуло именно в этот момент, какой именно нарыв прорвало. Она больше всех удивилась, услышав свой собственный презрительный голос:
– Да сколько можно-то! В печенках уже сидит этот драный «Говорит Пекин».
Товарищи умолкли, не веря своим ушам. Мануэль застыл в комичной позе, но было видно, что он смертельно обижен.
– Остерегайтесь, товарищ, – предупредил он.
– Простите, товарищ, – сказала Соль, – но я правда больше не выдержу этих чтений. При всем уважении, почему нас должно волновать, что там происходит в Пекине?
– А вы не забыли, где находитесь, товарищ? – ответил Мануэль. – Это герилья маоистов. У нас коммунистическая, марксистско-ленинская, маоистская партия…
– Да знаю я, – перебила Соль. – При всем уважении, товарищ, не надо мне объяснять про идеологию Мао. Я защищала идеологию Мао в трех улицах от самого Мао. Я целыми ночами слушала голос Мао по громкоговорителям в городе, где живет Мао.
Она поднесла руку к голове.
– Вот эта шапка, знаете, что это за шапка? Это фуражка хунвейбинов. А знаете, откуда она у меня? Я была хунвейбином Мао! Так что я имею полное право сказать: я по самую долбаную фуражку Мао сыта вашим «Пекином».
– Это неприемлемо, – сказал один товарищ.
– Это неуважение, – сказал второй.
– Спокойно, товарищи, – сказал Мануэль. – Мы примем меры.
– Да какие, на хрен, меры, – сказала Соль. – Мысль у меня простая, товарищ: мы не в Пекине. Может, пора уже узнать, что происходит здесь, в долине, а не в Пекине? А то Пекин все говорит да говорит, а мы ни сном ни духом, что в Колумбии делается. Мне кажется, это важнее, или как?
Команданте Мануэль закончил собрание. Остаток дня Соль провела отдельно от товарищей: она разбудила в них чувства, которых раньше сама не знала, и инстинкт подсказывал, что лучше дать им время прийти в себя. Она отвлеклась, нарезая уже засоленное мясо пекари, которого поймали вчера, и вспомнила, как на фабрике будильников брат пересказал ей историю, услышанную от Лао Вана, наставника в токарном деле. Когда строилась Великая Китайская стена, во времена империи Мин, власти сделали неоценимое открытие: они узнали, что ничто так не убивает рвения рабочих, как ощущение, что они втянуты в бесконечную стройку. Тогда рабочих стали менять каждый ли (примерно полкилометра), чтобы у них появилось чувство, что они полностью завершают свой участок. «Важно знать, что у твоей дороги есть конец», – сказал Лао Ван ее брату тоном философа-буддиста, и брат старался передать этот тон, когда рассказывал историю Соль. Теперь она вспоминала военные трактаты Мао, где было написано, что революция должна планироваться как затяжная война. Может, партизанская война – она как Великая Китайская стена?