Через два дня – которые она провела как бы во внутреннем изгнании, всеми отвергнутая, невидимая – ее вызвали на собрание отряда. Показали бревно, предложили присесть, а сами красноречиво выстроились перед ней. Это суд, поняла Соль. И точно: команданте Мануэль зачитал ей список из семнадцати обвинений, составленный после долгого тщательного анализа. Ее обвиняли в неуважении к фигуре Мао, идеологических отклонениях, пренебрежительном отношении к партизанской жизни, в том, что она против Китая и, значит, является сталинисткой, просоветчицей и симпатизирует АНО. Ее назвали контрреволюционеркой и припомнили ее буржуазные корни. Сказали, что все ее проступки заслуживают осуждения и самого сурового наказания, но сперва ей дадут возможность самокритики. Соль выслушала весь этот монолог, как в лихорадочном бреду. Она думала о Гильермо, о его московских утках, и вдруг ей захотелось сейчас же, немедленно оказаться в Пансе. Она встала и со словами «Какая, на хрен, самокритика. Сборище идиотов…» собралась уходить.
Она уже полностью развернулась и даже начала шагать прочь, когда раздался выстрел. Ее бросило вперед, как будто какой-то великан ткнул в спину кулаком со всей силы, и она рухнула на землю. В теле застряла пуля 32 калибра. Соль удивилась, что не чувствует боли, и без страха стала ждать, когда к ней подойдут, чтобы добить.
Лагерь Рауля готовился к общему собранию Центрального командования. Постепенно съезжались командиры и секретари других отрядов. Время от времени ему давали задания, связанные с мерами безопасности, и ему это нравилось, потому что отвлекало от мыслей о матери, сидевшей в боготинской женской тюрьме Буэн-Пастор в невообразимых условиях (точнее, таких, которые лучше не воображать, чтобы волосы не вставали дыбом) и не имевшей возможности передать весточку родным. Его уверяли, что у Валентины будут лучшие адвокаты, что главное – не терять присутствия духа, что партия помнит о своей верной стороннице и окажет ей всю необходимую помощь. Однажды утром он собрался к команданте Фернандо спросить, ведет ли кто-то дело его матери и выполняет ли партия обещанное, и узнал, что Фернандо в лагере нет. Он уехал разведывать новую зону – правда, товарищи поговаривали, скорее навещать новую девушку, которая у него завелась в Бихао.
Но он подозрительно долго не возвращался. Ге-рильеро узнали, что его перевели на северо-запад Антиокии, в зону боев, и по лагерю начал, словно бродячий пес, гулять неловкий слух: якобы Фернандо допустил грубый дисциплинарный промах, и Центральное командование решило жестко его наказать. Говорили, что его разжаловали из командиров, может даже исключили из партии, кто-то произнес слово «расстрел». Это было маловероятно: несмотря на сложившееся у Рауля мнение, Фернандо оставался одним из самых уважаемых людей в партии, и многие прочили его на место главы в будущем. Тихо обсуждалась его предполагаемая ошибка: юбки, нарушение субординации, военная неудача? Говорили о нем в прошедшем времени, как о покойнике, как будто Фернандо стал фактом истории; из этих разговоров многое становилось Раулю понятно. Фернандо, которого когда-то исключили из Союза коммунистической молодежи за прокитайский уклон, несколько лет назад вступил в полемику не на жизнь, а на смерть с Педро Леоном Арболедой, чей авторитет среди герильеро был непререкаем. Арболеда видел для партии лишь один возможный путь – милитаризацию. Команданте Фернандо же утверждал, что самое главное – контакт с рабочим классом, большевизация партии, и главный источник неурядиц он находил в одном: вместо того чтобы большевизироваться, партия переживала настоящее мелкобуржуазное нашествие. Глядя на Рауля, он не мог не думать, что в этих светлых глазах, скрипках, французских словах, хороших радиоприемниках и газовых зажигалках заложены упадок и неминуемая гибель революции.
Однажды вечером команданте Армандо дал ему важное задание. Нужно было срочно доставить секретные партийные документы, от которых, по словам командира, зависело очень и очень многое.
– Про все остальное пока забудьте, – сказал Армандо. – Важнее этого ничего нет. Вы идете с Эрнесто. Выходите завтра.
Товарищ Эрнесто. Рауль приехал с ним в сельву на одном автобусе, вместе с сестрой и покойным Пачито, и с ним работал в заслоне, сдерживая военных после отступления Национального управления у реки Сину. Но дружбой их отношения никто не назвал бы: Эрнесто, казалось, был из тех, кто никогда не смеется или утратил чувство юмора в бою. Он так неохотно вступал в разговоры, что после двух лет в одном лагере Рауль знал о его жизни только то, что сказал команданте Карлос, когда «крестил» их: народный лидер из Киндио, проходил подготовку в Албании. С другой стороны, по какой-то причине Эрнесто с первой минуты внушал ему доверие: есть такие люди, с которыми мы не сели бы выпивать, но которым доверили бы своих детей. Рауль спросил:
– Куда нужно идти?
– Орландо знает, – сказал командир.
– Орландо тоже с нами?