Просматривая старые фотографии на незастеленной кровати в барселонском отеле на следующий день после того, как «Стратегию улитки» впервые показали в мире, где больше не было Фаусто Кабреры, Серхио заметил, что память снова начинает играть с ним в прежние игры. Накануне одна женщина спросила его, что было труднее всего в этом фильме, и он что-то рассказал про технические сложности, но на самом деле труднее всего оказалось выстроить целую картину вокруг отца. В первую очередь, это была история про то, как старый анархист-испанец поднимает соседей на восстание, – чествование Фаусто Кабреры, письмо о сыновней любви, только не в буквах, а в кинокадрах. Каждой репликой, каждой сценой он хотел сказать отцу, как он его любит, как ему благодарен, как чувствует, что таинственным образом обязан ему всей своей жизнью – от детских ролей в первых телеспектаклях до режиссерского кресла. Много чего случалось – болезненного, неудобного, непонятного, – но «Стратегия улитки» была бальзамом на раны, могущественной трубкой мира: он хорошо это осознавал, когда выбирал место для камеры, давал указания актерам или пускал специальной машиной дым, чтобы понять, как ведет себя свет в той или иной сцене, и вот в этом-то и состоял величайший вызов в его жизни.
Он вспомнил случай на съемках. Они собирались снимать сцену внутри дома, от которого оставался стоять только фасад, а все внутренняя часть по сюжету сносилась сопротивляющимися выселению жителями. Серхио хотел точно понять, как в этом сложном полутемном пространстве будет падать свет. Он попросил включить дым-машину, и случилось всегдашнее чудо: лучи света стали видимыми, прямыми, плотными, такими четкими, что казалось, их можно поправить руками. Фаусто сидел тут же и повторял свои реплики. Серхио вдруг посмотрел на него и подумал, что воспоминания, наверное, невидимы, как свет, и если дым помогает свету проявиться, значит, скорее всего, должен быть какой-то способ и для воспоминаний, какой-то особый дым, позволяющий воспоминаниям выходить из укрытия, чтобы их можно было поправить и так, в правильном виде, сохранить навсегда. Может, именно это и случилось с ним в Барселоне. Может, в этом вся его, Серхио, суть, настоящая и прежняя: он человек, дымом подсвечивающий воспоминания.
Пекинская киношкола закрылась в первые дни Культурной революции, и не было никакой надежды, что она снова откроется. Над нею тяготело нечто вроде проклятия: репутация школы была печальным образом связана с Цзян Цин, женой Мао, женщиной непомерных амбиций, а в прошлом посредственной актрисой. В годы Революции она стяжала огромную власть и пользовалась ею для подавления любых проявлений искусства, не прославлявших маоистские идеи. Цзян Цин долго контролировала все, связанное с театром и кино, но с 1968 года, когда Серхио уехал из Пекина, она очень сильно сдала, что проявлялось даже в чертах лица и жесткой линии усмешки. Теперь же ее начинали винить в перегибах, за которые в действительности несло ответственность множество руководителей. Поговаривали даже, что они с Мао не живут вместе, но скрывают этот факт, потому что он может навредить движению. Фаусто наблюдал за этим процессом с позиций собственного разочарования.
– Она скоро утонет и утащит кино за собой, – говорил он Серхио. – На твоем месте я задумался бы о другой профессии.
– Но я хочу заниматься кино.
– Нужно заниматься не тем, чем хочется, а тем, что приносит заработок, – отрезал Фаусто. – Вот когда заработаешь – делай что вздумается.
И добавил:
– Сходи поговори в бюро. Они тебя точно куда-нибудь направят.
Через чиновников Бюро иностранных специалистов пролегал путь во все пекинские высшие учебные заведения. Серхио и Фаусто сходили на консультацию и после двухчасовых переговоров Фаусто принял решение: Серхио будет изучать медицину. Ему понравилась программа «Босоногие врачи». Студенты-медики три года учатся на факультете, а потом направляются трудиться среди рабоче-крестьянских масс. После чего среди пациентов проводится голосование, и если результаты благоприятные, кандидату разрешают доучиться до диплома.
– Будешь ближе к народу, – сказал Фаусто. – Опять же пригодится, если мы вернемся в герилью.
– Что-что? Вернемся в герилью?
– Не будем зарекаться. Никогда не следует слишком далеко отходить от революции.
Серхио не продержался на факультете и трех месяцев. По стечению обстоятельств, Лус Элене в те дни оперировали грыжу. Серхио пришел к ней в больницу, как раз когда два медбрата привезли ее на каталке в палату. Медбрат приподнял ее рубашку, Серхио увидел свежий шрам со следами запекшейся крови, облитый йодом, и ему пришлось ухватиться за каталку, чтобы не упасть. Лечащий врач и по совместительству один из профессоров Серхио увидел это, тихонько отвел его в сторону и спросил, уверен ли он, что правильно выбрал себе профессию. Серхио был вынужден ответить отрицательно.