– Ну вот видишь. И я думаю, кто-нибудь нам поможет разобраться.
Но дни шли, а Серхио никому не звонил, никуда не записывался и вообще не делал никаких шагов в направлении, о котором они договорились. Они по-прежнему жили каждый по своему расписанию. Изредка эти расписания совпадали в районе полудня, и тогда Серхио с Сильвией вместе обедали, и она любила слушать, как Серхио рассказывает про китайские фильмы, которые посмотрел за ночь, – «когда я там жил, такого не снимали», – но моменты этих дневных встреч были очень нечастыми и краткими. Сильвия возвращалась к напряженной работе, учебе, воспитанию трехлетней дочери, и иногда ей казалось, что она живет на родине, а не в Колумбии, что она мать-одиночка, а не замужняя женщина. Дни стали долгими и, что хуже всего, одинаковыми. Сильвия мало-помалу соскальзывала в пучину собственной печали и в какой-то момент перестала понимать, где кончается ее грусть и где начинается грусть Серхио. Так она сказала ему после ужина с друзьями у них дома. Гости разошлись, и Серхио отрешенно мыл посуду: его словно полностью захватили игривые переливы пены на мыльных руках. Сильвия вошла в кухню с подносом пустых бутылок и грязных тарелок, посмотрела на него, и у нее возникло странное чувство, что на самом деле его здесь нет. Позже, когда они лежали на кровати, которую в тот день никто так и не застелил, Сильвия сказала: она долго думала, и, возможно, ей стоит переехать в Лиссабон.
– Так лучше всего для ребенка, милый. Но и для нас тоже.
Серхио этот довод показался таким справедливым, а ее молчаливая печаль – такой красноречивой, что он даже не пытался возражать.
– Надолго? – спросил он.
Она посмотрела на него с бесконечной нежностью, но во взгляде – и в движении губ, которое можно было бы истолковать как издевку, если бы в нем не было столько боли – читалось:
– Это не вопрос времени, – сказала она. – Я возвращаюсь в Лиссабон, а потом мы подумаем, как тебе лучше будет видеться с дочкой. Я люблю тебя, Серхио, и знаю, что ты меня тоже любишь, но я так больше не могу. От этого всем только хуже.
Они заключили своего рода мирное соглашение, больше напоминающее дипломатический ход, чем разрыв пары. Следующие несколько недель они жили так, будто не приняли решение расстаться. Ходили на прощальные вечеринки у друзей, готовили Амалию к переезду, и Серхио даже стал робко надеяться, что в течение этого ожидания случится чудо. Но чуда не случилось: наступил день разлуки. Серхио помог Сильвии упаковаться, перебрал вещи Амалии и в который раз удивился, как это брючки могут быть такими маленькими, а целое человеческое тело помещается в микроскопическую футболку с розовым бантиком на груди. Он отвез их в аэропорт и не терял из виду, пока они сдавали в багаж многочисленные чемоданы, а потом они час просидели на неудобных стульях в кофейне «Хуан Вальдес», Амалия измазалась слишком большим маффином, и Серхио ни на минуту не отпускал рук жены и дочери, как будто только так, касаясь этих двух тел, которые вот-вот должны были переместиться на огромное расстояние, мог поверить, что они уезжают не навсегда.
Утро пятницы выдалось в Барселоне солнечным. Ветер разнес тучи и очистил воздух, но дул так сильно, что привлеченные ослепительным солнцем Серхио и Рауль, выйдя из отеля, тут же спрятались за пальму на Рамбла-дель-Раваль и натянули пиджаки. Серхио вдруг понял, как рассеян был в последнее время: только сейчас он заметил, что посреди бульвара, словно тотем, стоит скульптура Фернандо Ботеро – огромный бронзовый кот, умудряющийся, несмотря на пустые глаза, смотреть лукаво. Серхио кивнул на него:
– Твой дедушка с ним дружил.
– С котом?
Серхио улыбнулся.
– В молодости они много чего вместе проворачивали.
Он рассказал Раулю про передачу «Образ и стих», в которой Фаусто Кабрера декламировал стихотворение, а молодой Ботеро одновременно воплощал его в рисунке углем. Рисунки оставались у Фаусто – Ботеро просто забывал их на телевидении и никогда не интересовался их судьбой. Как-то раз, уже в XXI веке, Серхио спросил, где лежат юношеские работы самого дорогого из ныне живущих художников. Фаусто ответил, что продал их много лет назад, когда Колумбийская коммунистическая партия нуждалась в средствах. За такими воспоминаниями Серхио с Раулем добрели до метро. Во время завтрака Серхио спросил сына, что ему хотелось бы посмотреть в Барселоне. Он понимал, что сам по себе вопрос есть свидетельство его растерянности: Рауль был уже не тот, что два года назад, когда они виделись в последний раз, и следовало предугадать его желания и отнестись к ним с уважением, чтобы не превратиться в папашу, который испортил все выходные.
– Ты о чем? – спросил Рауль.
– Ты же здесь впервые. У тебя два полных дня, ты можешь познакомиться с городом. Наверняка тебе что-то советовали.
– Я хочу провести время с тобой. Я же за этим и приехал. Лучше покажи мне свою Барселону.
– Мою? Не знаю, есть ли такая.