Встречаясь за обеденным столом, Кабрера не рассказывали друг другу, как провели день. Лус Элена бывала в самых бедных районах Медельина, в Педрегале или северо-восточных коммунах, где такой женщине, как она, могла грозить серьезная опасность. Серхио работал в Народном театре Антиокии или одной из его дочерних трупп, писал вместе с актерами очередную коллективную пьесу или тайно печатал партийные листовки на мимеографе «Гестетнер», совсем не похожем на тот, каким пользовался Повстанческий полк в отеле «Дружба»; здешним мимеографом Серхио овладел так же хорошо, как токарным станком на китайской фабрике, и изготовление листовок было для него не сложнее трафаретной печати. Но Кабрера об этом не говорили. У них словно существовал негласный договор о конфиденциальности, хотя им явно пошло бы на пользу делиться друг с другом подробностями новой жизни, которую вел каждый. Со временем совместные обеды стали реже – из соображений секретности и осмотрительности, а кроме того, Серхио переехал и жил теперь с товарищами по ячейке.
Он никому не признавался, что посвящает все свободное время – и некоторое рабочее, когда удавалось урвать, – походам в кино. Он увиливал от своих обязанностей, чтобы пойти на любую картину, просто ради удовольствия сидеть в темном зале перед светящимся экраном, на котором разворачивался целый мир. Когда он наткнулся на «Постороннего» Лукино Висконти, то четыре дня кряду выдумывал себе партийные задания, а сам сбегал в кино. Однажды, возвращаясь в солнечный полдень с настоящего, не выдуманного задания, он увидел на афише дневного сеанса обнимающихся юных влюбленных: это был фильм «Боже, как я люблю тебя!», нелепая мелодрама, чье единственное достоинство состояло в том, что там пела Джильола Чинкветти, которую так любила Марианелла. Ведомый мимолетной сентиментальностью и угрызаемый чувством вины (истинного революционера не могла интересовать такая безвкусица), Серхио купил билет. Через двадцать минут, когда Чинкветти пропела первую песню, он уже невыносимо заскучал. Он вышел на улицу и, пока глаза привыкали к яркому солнечному свету, услышал: «А ты что тут делаешь?» Перед ним стояли двое соседей по квартире.
– Встречался с контактом, товарищ, – ответил Серхио. – Большего пока сообщить не могу.
Серхио стал одним из наиболее активных членов ячейки. Раз в месяц он ездил в Боготу за боеприпасами, лекарствами и документами – поездки, разумеется, были тайные, как и у матери, связанные с серьезными рисками. Он останавливался у дяди Мауро, который не участвовал в революционном движении, но симпатизировал идеям брата. Оба великолепно понимали, что о кое-каких вещах им лучше не говорить, кое-какие вопросы лучше не задавать. Серхио считал, что так и надо: он сам многого не знал о происходящем и двигался, словно вслепую через лес. Например, он не знал, что в эти самые дни о его будущем и будущем Марианеллы шли тайные переговоры и их судьба решалась без их участия. На одном неформальном собрании кто-то сказал Серхио, что ему пора влиться в герилью, и Серхио ответил: «За этим мы и приехали». Но разговор остался без последствий, и тема больше не всплывала, пока однажды во вторник не зазвонил телефон и Серхио не ответил, но так, будто звонили не ему. Беседа велась на шифре, потому что все знали, что телефоны прослушиваются. Тем не менее Серхио отлично понял, что нужно делать. Ему назначили встречу в кафе в центре Медельина и предупредили, чтобы он не рассказывал о ней никому, даже родителям. Позже Серхио говорил, что продлилась она не дольше, чем пьется чашка кофе, а вот последствия ее затянулись на всю жизнь.
Он пришел в кафе у отеля «Нутибара» и стал ждать, причем его не покидало чувство, что человек, вызвавший его, все это время за ним наблюдает. Вскоре на стул напротив сел профсоюзный начальник, с которым он пару раз разговаривал раньше, но близко знаком не был. Едва поздоровавшись, тот начал давать короткие и очень точные указания: Серхио должен купить гамак, мачете и резиновые сапоги, упаковать смену белья и следовать намеченному плану.
– Я уезжаю?
– Уезжаете завтра, товарищ. Мы считаем, что вы готовы.