Серхио почувствовал, что его загнали в ловушку, и сам на себя рассердился: в этой встрече не было ничего непредвиденного. Очень давно стало ясно, что его удел – вступить в герилью (как будто некая сила приняла решение за него и согласия самого Серхио не требовалось), но он не ожидал, что это случится так быстро. Он словно во сне прослушал остальные указания: автобусный вокзал, час отправления, селение Дабейба, полная конфиденциальность. Из кафе он вышел со смешанным чувством радости и разочарования, на душе неприятно скребло оттого, что не он сам решил, когда ехать. В отеле «Нутибара», на углу, он зашел в сувенирный магазин, не слишком задумываясь, поскольку полагал, что все гамаки одинаковы. Выбрал ярко-полосатый, большой и удобный, и не сообразил, что двуспальный гамак – крайне неудачная мысль: во-первых, он слишком громоздкий, во-вторых, на спине придется таскать лишний вес. Удивительным образом в сувенирном нашлось и подходящее мачете, а в соседнем магазине – сапоги марки «Ла Мача», черные, блестящие, пахнущие каучуком. Купил всего по два, на себя и на Марианеллу. Вечером он позвонил ей.
– Завтра мы уезжаем.
– Куда?
– Туда, куда должны.
В трубке замолчали. Потом Марианелла спросила:
– Обязательно сейчас? Нельзя еще раз это обговорить?
Серхио испугался, потому что сестра говорила не голосом убежденной коммунистки, Монашки Революции, а голосом маленькой девочки.
– Нет, нельзя.
И в качестве решающего довода он добавил:
– К тому же все уже куплено, и сдать не получится.
Ночью на конспиративной квартире ему было неспокойно. Он не мог рассказать новости даже товарищам по ячейке, хотя они поняли бы его и даже, возможно, посоветовали, как поступать. Но вышестоящие лица выразились четко и ясно: конфиденциальность.
Желая, чтобы отъезд прошел как можно более гладко, он договорился с Марианеллой, что они поедут на вокзал по отдельности. Он не знал, когда она вышла от родителей и чем заполнила долгие часы до автобуса, но для него самого это утро стало первым испытанием революционной дисциплины. Он позавтракал с товарищами, принял душ, оделся, как обычно, ничем себя не выдавая, и собрал вещи. Решил взять с собой привезенные из Китая сапоги, высокие, из хорошей кожи: если они годятся для могучей Народно-освободительной армии, значит, сгодятся и здесь. Пообедал, хотя не хотел есть, и поехал на вокзал. По пути ему начало казаться, что он что-то забыл, и только с большим трудом он понял: эта пустота, ощущаемая, словно отсутствие ключей от дома в кармане, – на самом деле грусть от того, что он не попрощался с матерью, бесконечная грусть от того, что он не обнял ее и вместе они не осознали, что, возможно, больше никогда не увидятся.
Из дневника Марианеллы: