Они шагали до рассвета. Неспешно наступило утро, с неба легко моросило, но как только солнце поднялось над горами, развиднелось, и бока тропы словно взорвались таким буйством зелени, какого Серхио никогда не видел. Никто, кроме него, не обратил внимания на бромелии, на ртутный цвет цекропий, на размер отдельных листьев, с которых вода стекала, словно лилась из лейки, и он понял, что восхищаться вслух было бы не к месту, а рассказывать, что все это напоминает ему Пекинский ботанический сад, где он видел последнего императора Китая, вот как их сейчас, – и вовсе нелепо. Нет, все это было решительно невозможно облечь в слова, но Серхио в то утро чувствовал себя первопроходцем и знал, что никто и никогда не отнимет у него этого чувства. В приподнятом настроении он вошел в лагерь, где дюжина партизан снимала с деревьев гамаки. Чуть позже он увидел всех их на собрании. Начальника лагеря звали команданте Карлос. Он был хирург, а также член Центрального комитета и Главного штаба герильи. Карлос попросил собравшихся поприветствовать четырех вновь прибывших герильеро. Прежде чем начать, он спросил у Серхио, как его называть.
– Серхио, – ответил тот.
– Нет-нет, – сказал команданте Карлос. – Я имею в виду, какой у вас будет позывной. Вашу сестру будут звать Соль.
Марианелле при рождении и вправду дали это имя, обозначавшее по-испански «солнце». В детстве, ругая ее, отец называл ее полностью – «Соль Марианелла», – и первое из двух своих имен она решила сделать подпольной кличкой. Но Серхио, то ли из застенчивости, то ли от неожиданности, ничего не приходило в голову, а команданте Карлосу некогда было дожидаться. Он кратко рассказал своим про новичков – с их же слов, – а потом представил их. Черного парня звали товарищ Пачо, а второго, по каким-то причинам внушавшего Серхио безусловное уважение, – товарищ Эрнесто. Он был известным народным лидером в департаменте Киндио и прошел военную подготовку в Албании. Потом Карлос кивнул на Марианеллу, произнес ее новое имя и, почти не делая паузы, как будто все решил уже давно, тремя словами представил Серхио:
– Это товарищ Рауль.
На экране фильмотеки карикатурные герильеро сражалась с неуклюжей армией, все персонажи как будто вышли из водевильных комедий Берланги: слишком громогласный капитан, слишком пафосные революционеры, одновременно глупый и злой гринго[26], священник – ханжа, но умница, циничный торговец оружием и андалузец в куртке как у тореро и широкополой шляпе, объезжающий охваченные войной территории на автобусе, представляющем из себя передвижной бордель. Сидя рядом с Раулем в крайнем кресле последнего ряда, Серхио задавал себе всегдашний вопрос: сколько из его замысла теряется на долгом пути от яркого экранадо темного места в зрительном зале? Сколько пропадает в переплетении культур? Сюжет безумного фильма «Стадионный переворот» вращался вокруг футбольного матча – то есть в каком-то смысле был написан на универсальном языке, этаком повествовательном эсперанто. Сборные Аргентины и Колумбии должны играть отборочный матч перед чемпионатом мира 1994 года, но антенну по ошибке взорвали, а единственный в отряде телевизор разбился, и герильеро и военные объявляют перемирие, чтобы попытаться починить сломанный аппарат, смастерить новую антенну из фольги и на полтора часа забыть про войну, в которой увязли. В сюжете было несколько любовных историй и счастливый конец; Серхио сразу же решил, что эту картину обязательно нужно будет включить в ретроспективу и показать, пока он будет в Барселоне. За пару минут до сеанса, пока все рассаживались, к Серхио подошел зритель и спросил: почему не «Илона приходит с дождем» или «Проигрыш – дело техники», тоже великолепные фильмы? Почему для обсуждения со зрителями он выбрал именно «Стадионный переворот»? Серхио кивнул на Рауля:
– Потому что, когда «Стадионный переворот» вышел, этот молодой человек только родился на свет. И на премьере мало что понял – глаза еще открывать не умел.