Это была правда, но не вся. Да, ему действительно хотелось посмотреть на реакцию Рауля, когда он впервые увидит на большом экране картину, которая была его ровесницей. Хотелось снова пережить волнение 1998 года, когда родился Рауль, а Серхио занялся политикой. Серхио тогда ненадолго избирался в Палату представителей и отчетливо помнил, как, монтируя «Стадионный переворот» в перерывах между мероприятиями кампании, думал, что это будет его последний фильм, своего рода завещание. В тот период его не удивляло, что и кино, и политика при всей непохожести сводятся к двум упрямым вечным словам колумбийского словаря: война и мир. Премьера состоялась 25 декабря – это был своего рода рождественский подарок стране, захлебывавшейся в крови. Герильеро убивали людей, вооруженные формирования убивали людей, военные убивали людей, но в киносказке враги обнимались, потому что национальная сборная забивала мяч за мячом в ворота противника, пять голов подряд. Все будто примирились с тем, что Колумбия как государство не состоялась, попытки наладить мир терпели поражение, и иногда Серхио казалось, что это не просто стечение исторических обстоятельств, а истинная воля народа: эта страна не создана для того, чтобы в ней жили, не убивая. Фильм смотрелся вызывающе оптимистично. Прошло восемнадцать лет, и действительность вдохнула в него новую жизнь.
Несколько недель назад, в конце сентября, когда Октави Марти из фильмотеки написал Серхио с просьбой выслать окончательный список фильмов, которые будут показаны в присутствии режиссера, колумбийцы готовились принять самое важное решение за двухсотлетнюю историю страны. На беспрецедентном референдуме они должны были проголосовать за или против документа длиною в триста страниц. «Это даже не документ, – сказал Серхио в одном интервью. – Это новая страна». Речь шла о Гаванских мирных соглашениях. С конца 2012 года представители колумбийских властей и герильи ФАРК, самой старой и, возможно, самой жестокой на континенте, встречались на Кубе и искали выход из более чем полувекового конфликта, от которого пострадало больше восьми миллионов человек – если считать убитых, раненых и перемещенных лиц. Его чудовищная динамика свидетельствовала о таком уровне зла, что приходилось серьезно сомневаться в коллективном умственном здоровье колумбийцев. Попытки примирения в прошлом уже предпринимались, но неизменно приводили к плачевным результатам. В 1992 году, после провала очередного раунда переговоров, которые тогда велись в Мексике, один из лидеров герильи встал из-за стола и произнес печально знаменитую фразу: «Увидимся через десять тысяч трупов». На самом деле, с тех пор погибло гораздо больше, просто мир о них ничего не знал. Но теперь все изме – нилось.
Планета четыре года следила за переговорами в Гаване. В них поучаствовали буквально все, у кого было что сказать об иссечении застарелых конфликтов: ирландцы, подписавшие Белфастские соглашения, южноафриканцы, добившиеся мира после апартеида, даже израильтяне, договорившиеся с Египтом в Кэмп-Дэвиде. Когда из Гаваны пришло известие, что стороны согласовали окончательный документ, Серхио не поверил, что такое возможно: привыкшая к войне страна собиралась перевернуть страницу и начать с нуля. Теперь дело оставалось за колумбийским народом, которому предстояло принять соглашения или отвергнуть их на референдуме. Но, разумеется, это была чистая формальность: кому могло прийти в голову, что истерзанная страна откажется остановить войну?
Тем сентябрьским вечером, выбирая фильмы для показов в его присутствии, он вдруг осознал, что барселонская ретроспектива пройдет в новом мире: в мире, где стало одной войной меньше. Он думал, как здо́рово будет взойти на сцену после сеанса и произнести немыслимые ранее слова: «Эта комедия о шуточном перемирии сегодня впервые была показана в мире, где воцарился истинный мир». Или такие: «Восемнадцать лет назад премьера этого фильма прошла в воюющей стране. Сегодня, пока мы смотрим его в Барселоне, это уже не страна в состоянии войны. Колумбия обрела мир». Или любую другую, емкую и эффектную, идеалистическую, но не наивную фразу. Размышляя таким образом, он включил «Стадионный переворот» в программу, отправил электронное письмо и стал дожидаться воскресного референдума.