С каким-то непонятным выражением запредельной решимости в глазах, охрипшим голосом произнесла девчонка, и ловко сбросила с себя одежду. Затем принялась его обнимать и целовать, правда, неумело, но с невероятным пылом и жаром. Он машинально стал отвечать, и процесс принял упорядоченный характер, как положено в любом технологическом цикле, где неумелый работник пытается компенсировать свои профессиональные недостатки удвоенным энтузиазмом и желанием научиться как можно быстрее настоящему делу. Скоро Лембиту стало очень хорошо — никогда в его жизни к нему с такой искренностью не относилась ни одна женщина, и он подумал, что настоящую любовь ни с чем не спутаешь…
Хорошо знакомой ему Изборской крепости не было как таковой — еще не приступали к постройке ее каменных башен и стен. Но сам Изборск как таковой имелся, в Трувором городище, что совсем рядышком, от которого в его времени осталась каменная церковь и жалкие остатки укреплений. Но сейчас весь этот холм представлял твердыню с деревянными срубами, что являлись стенами и солидными бревенчатыми башнями, установленными по трем углам. А вот свободного пространства внутри крепостного вала практически не было — ведь холм не столь большой и протяженный, чем соседний, где сейчас расположен посад. Так что строительство там будущей крепости закономерно — псковичи осознают всю угрозу с запада только тогда, когда на границу выйдут крестоносцы и попытаются пройти дальше, раздвигая пределы завоеваний. И не стоит рассчитывать на единую веру в Христа — Лембит уже осознал, что в это время к «великой схизме» совсем иное отношение, чем в будущем, сами крестоносцы не рассматривают «ортодоксов» за равных им, скорее приравнивают к еретикам, которых нужно принудить вернутся в лоно «матери-церкви». Ведь и двадцати лет еще не прошло, как носители крестов захватили и разграбили Константинополь, вполне христианский город, хотя изначальной целью четвертого по счету похода был Иерусалим. Да и в русских княжествах на Двине, уже сгинувших под напором «меченосцев» были уничтожены все церкви, а православие исчезло как таковое. Так что Юрьев неизбежно разделит их судьбу — времена нынче жестокие, образованием и гуманизмом неизбалованные, и люди тут во имя «чистоты веры» и не такое еще творить будут, ткни только пальцем в того, кого «еретиком» папская власть посчитает, наместника самого бога на земле…
— Удивил ты меня, княже, сильно удивил, — медленно произнес Владимир Мстиславович, — и грех мне сомневаться в
Лембиту сохранял полное хладнокровие, он не чувствовал исходящей от князя угрозы, а лишь безмерное любопытство человека, который ищет ответа на мучающие его вопросы. А потому играть в «молчанку» или отделываться увертками, было не только бесполезно, но даже вредно, ведь доверие главное, что должно быть между людьми в настоящем, особенно когда в будущем они оба, связанные общей тайной, могут стать друзьями
— По христиански я действительно Леонид Иоаннович, как видишь имя и отчество мое греческие, но сам я не эллин. Отец мой эст, знатного рода, но лекарь каких в этом мире просто нет, от бога. Мать из русичей, псковская боярыня по родителю своему, а потому во мне кровь двух народов смешана, двух великих родов. И говорю я на этих двух языках свободно, и порой мысли в голове на них звучат слитно. А кроме того знаю германскую речь, понимаю латынь — но в нашем мире этот язык считается «мертвым». И вопросы, что задал тебе в ответ на речи англов и франков, потому они были для тебя непонятные. Как и твоя речь для меня порой трудна. И то обоснованно, ведь нас с детства учили совсем другому наречию.
Говорил Лембит искренно, и князь это уловил — в глазах полыхнуло, и Владимир Псковский сам наклонился над столом, над которым стояла вечерняя трапеза, пусть не обильная, скоромная, да еще с вином — вот только даже по кубку «красного» они еще не отпили.
И не сколько спросил, потрясенно
— Откуда ты, княже⁈ Раз говоришь о мире