Мистер Эррони приходил, задавал дежурные вопросы, устраивал тесты. И в один прекрасный день сообщил:
— Радуйся: если твоё состояние не ухудшится, тебя в скором времени переведут в общую палату.
— Я рада.
— Хорошо, отдыхай.
Он вышел, захлопнув дверь.
«Я и так отдыхаю. Целыми днями отдыхаю. Интересно, когда я смогу отдохнуть от этого отдыха?»
Тупое равнодушие. Навязчивая одержимость. Мне нужно сказать Нелли что-то. Но что? Что? Это не даёт мне покоя. Я запуталась в своих мыслях, и порой мне казалось, что это уже не я.
Что-то новое рождается во мне. А может, оно всегда во мне было?
Лапмочка мигает. Её давно пора поменять, но никто не хочет. Всем лень. И не надо. Тут всё старое, застыло во времени. И эти пыльные коридоры, надписи на стенах, грязная плитка туалета, хорошо спрятанные окурки в туалетах, скрипящие качели в саду. Анахронизм. Вневременные чертоги.
— Собирайся. Тебя переводят в общую палату.
«Чему там собираться? У меня никаких вещей с собой».
Меня встречают родители. Дали мне стопку журналов, шарфик, шапку, свитера, платья, юбки, брюки. Подачки строго проверялись персоналом. Потом отводят в общую палату. Я открываю скрипучую дверь в невиданный, крохотный и замкнутый мир. Пахнет порошком, спиртом и мятой. Только одна кровать занята. То была Нелли. Она усердно переплетает косички, ей помогает Ромео.
— Зои! — вскрикивает она, заметив меня.
Нас оставляют. Она кидается мне на шею. Ромео приветственно кивает.
— Какой сейчас день? — спрашиваю я.
— Пятое ноября, — радостно отвечает Нелли. — Ты всё пропустила.
— Ничего, скоро зима, — успокаивает Ромео. — Всё наверстаем.
Он вертит в руках радиоприёмник.
— Ты его настроить забыл, — всовывается в дверной проём девочка.
Я сажусь на кровать рядом с Нелли и Ромео. Радио громко шипит, Ромео шипит вместе с ним. Нелли покатывается со смеху.
— Как забыл, если не забыл? — огрызается Ромео.
— Вот это колёсико, — устало сказала девочка.
Она протягивает руку и вертит колесико. Вскоре сквозь шипение начинают пробиваться обрывочные звуки песни. И этого хватило, чтобы Нелли оживилась, а девочка скривилась.
— О нет, только не он, — простонала девочка.
— Мариам, ты ничего не понимаешь в хорошей музыке, — снисходительно сказала Нелли.
— Давайте на моё переключим, чтобы никому не было обидно, — миролюбиво предложил Ромео.
— Опять канал для латиносов? — разозлилась Мариам. — Вы мне не даёте слушать мою любимую музыку! То визги, которые обожает Нелли, то мексиканские мяукания! А я, может, блюз хочу послушать…
— Это ещё хуже, чем-то, что слушает Нелли, — сказал Ромео.
Я молча подошла к радиоприёмнику и переключила на какую-то станцию. Заиграло диско.
— Дискотека! — воскликнула я.
Потом вскочила на кровать и принялась танцевать. Нелли засмеялась и присоединилась ко мне. Мы взялись за руки и принялись лихо отплясывать сальсу. Ромео хлопал в ладоши, Мариам хлопнула себя по лбу. Забавляясь над испанским стыдом девочки, мы хором подпевали:
Ты не кто иная, как охотничья собака,
Которая всё время лает.
Действительно, ты никогда не ловила кролика,
И ты не друг мне!
И сказать, что у нас не было слуха — ничего не сказать. Мы были бездарностями. И нам это нравилось. Это была моя первая тёплая компания. После мы не один раз так собирались. Сбегали во время отбоя, негромко включали радио, сооружали палатки из подушек и одеял и прятались там, представляя, что сидим в пещере у костра и рассказываем истории. Иногда к нам приходил Брайан, приносил гитару и пел. В основном то были «Вкус мёда» и «Лестница в небо». Играл отлично, а вот пел — не очень. И примечательно то, что мне ни разу не удавалось поговорить с Нелли. Даже когда пришла Кларисса. Девочка из клуба шахмат, тихоня, известная своим странным поведением в начальной школе и удивительными россказнями о её снах. Мы её приняли к себе, но было уже не так весело. Замечала это только я, чувствуя отчуждение. И его источником была она. И потому я втихую начала её ненавидеть.
Вместе с ней пришёл Блейн. Ужасная язва, рисующий срамные места и ничего кроме них, и жутко невыносимый тип. И в то же время самый проницательный человек во всей больнице. Быть может, и во всём городе. Мудрец с плащом из «Млечного Пути». И глаза золотые, как лава, как янтарь, как Солнце. И он был жутко влюбчивым типом. Достаточно было не послать его — и он бегал за тобой хвостиком, посвящая тебе «портреты». Но наших девочек такие ухаживания совершенно не трогали. Они, конечно, любили его, трепали по голове, тискали, хохотали, а порой убегали от него, но становиться его музой не желали.
— Гляди, Нелли, что я нарисовал!
Показалась голова Блейна. Он демонстрировал нам гигантский лист с не менее гигантским рисунком. Мариам закричала и чуть не свалилась с кровати. Ромео прикрыл глаза руками. Нелли заржала. Кларисса сморкнулась и принялась кашлять.
— Что же ты свою специализацию расширять не желаешь? Порисуй, например, лица…
— Это лицо! — не своим голосом закричал Блейн. — Не видишь, что ли?!
— Не вижу! — вторила ему Нелли. — Это гениталии!
— Вы можете заткнуться?! — заорала я. — Музыку из-за вас не слышно!
