… Барон чувствовал себя неудовлетворённым. Вино никак не брало его, и еда казалась невкусной. Веселье было в самом разгаре: музыка грохотала и визжала, пьяные гости и приближённые вассалы были очень довольны и ублажались всеми возможными и невозможными способами. Роскошнейшая оргия — торжество беспредельного порока — затопила своим буйством все этажи, и казалось, что сама земля под копытами веселящихся стонет и содрогается, не в силах вынести этого неистового разгула. Праздновали большую победу: сатрап Адир проиграл тяжелейшую битву, и бежал с остатками своего войска в горы. Его цитадель досталась, как приз, кровавому завоевателю, и теперь новый хозяин обживал эту замечательную во всех отношениях крепость. Уже несколько дней слуги из пленных горожан оттирали кровавые пятна со ступеней, счищали гарь со стен и вывозили мусор — убирали всё, что напоминало о борьбе, поражении и смерти. А в верхних этажах день и ночь не прекращалась работа: Барон приказал замуровать окна, усилить защиту дверей, уплотнить стены, что бы ни холод, ни шум не беспокоили владельцев самых роскошных комнат. А ещё надо позаботиться об убранстве самих этих покоев. Пусть они будут по — настоящему великолепны, и достойны властительных победителей и любимцев Демиургов. И весь этот грохот, и невыносимая возня и нескончаемая суета, необходимость отдавать самоличные распоряжения и вникать во все подробности, — как же всё надоело! И это в то время, когда война взяла лишь краткую передышку! Заботы «по дому» так измотали его, что он просто с ума сходил от усталости. В эту ночь он хотел отпраздновать падение выскочки Адира и отдохнуть, забыться в лихом, пьяном угаре. Обычно это помогало. Но не сегодня. Всё имело горький привкус яда, и гнилостный запах тлена. Музыка не играла, а зловеще визжала, и каждый, кто ещё не упал в беспамятстве под загаженный стол, наверняка замышлял какую — нибудь пакость. Сатрап тряхнул лысеющей головой, стараясь разогнать дурные мысли. Он понимал, что это всё бред расстроенного воображения, и ничего такого нет: ни яда, ни тлена, ни заговоров. Музыка как музыка, жратва как жратва. Всё как обычно! Но уже полгода он никак не мог восстановить душевное равновесие и навести порядок в мыслях. Тогда, перед самым началом войны, на него обрушилась беда, и он никак не мог справиться со своей потерей. И сейчас, даже острее, чем обычно, он ощущал невыносимую потребность коснуться своего сокровища, упиться сладчайшим вином страсти до полусмерти, а потом блаженствовать, зарывшись лицом в ворох пылающих лепестков волшебного цветка. Он протяжно и чувственно вздохнул, припомнив то невероятное ощущение головокружения, что он испытывал всякий раз, когда ночь с любимым демоном подходила к своему пику. Он так соскучился по своему прекрасному Рейзе! Барон снова заволновался, погружаясь в свои фантазмы. Щуплый, рыжеватый шлюшонок, ублажавший его всё последнее время, устало подрёмывал у его ног, но при этом не переставал хищно стеречь подходы к трону сатрапа. Лучше бы никому больше сюда не соваться: он сам вполне может удовлетворить все желания повелителя! И, услышав знакомые чувственные звуки, он подумал, что этот похотливый стон есть приказ для него, и он с готовностью прыгнул на колени своего господина и запустил руки ему под одежду. Барон, всё ещё грезя об Огненной Розе, некоторое время позволял мальчишке самовольничать, но вдруг видения оборвались. Он словно проснулся, обнаружил трущегося об него сладкого прилипалу и с отвращением отшвырнул его от себя. Да, это точно не Рейза Адмони! Жалкая подделка, дешёвка! Он сплюнул кислятину, оставшуюся во рту после местного вина, и попал в своего наложника. Тот тихонько захныкал и попытался погладить колени господина, но сатрап грубо пнул его:
— Пошёл прочь, сучонок! Не смей лезть ко мне, пока я сам тебе не прикажу! Сейчас убирайся с глаз моих, а то башку оторву! Ясно тебе?
Мальчишка испарился, а Барон беспокойно затрещал суставами пальцев, как обычно делал, когда силился совладать со своим нетерпением. Сколько же уже можно ждать? Каждый день он надеялся, что ему вот — вот вернут его сокровище, и тогда он наконец — то сможет успокоить свои взвинченные до предела нервы и утолить невыносимый голод. Тогда силы наполнят его, и он станет совершенно неукротимым и непобедимым! О, великие Демиурги, ну когда же?!
И в этот момент к нему подбежал перепуганный стражник и что — то очень быстро забормотал, указывая на длинный, тёмный коридор. Сатрап ахнул и порывисто вскочил. Он запахнул растрёпанное одеяние, пригладил редкие волосы и, пытаясь сохранить важный, высокомерный вид, нетерпеливо направился прочь из зала. Когда шумные собутыльники остались позади, он, волнуясь всё больше и больше, почти что рысью кинулся к залу для военного совета. Дверь была открыта, и он, не в силах справиться с собственными чувствами, влетел в него, но тут же остолбенел, повинуясь чужой, сокрушительной воле. Вся его спесь в тот же миг развеялась, как дым, и он заискивающе залепетал:
