– Тише, тише, – золотистый конь заплясал, вставая на задние ноги, когда Итрида приблизилась к нему, но тут же споткнулся и едва не упал. Поднял морду к небесам и снова жалобно заржал. Огневица вытащила из кармана просоленную краюху хлеба и показала лошади. Ее черный приятель с интересом вытянул морду и принюхался, а потом боком, как играющая кошка, пошел к Итриде, но она отпихнула его наглую морду в сторону. Впрочем, тут же разломила краюху пополам и отдала половину чернявому. Чем-то они с Марием были похожи – оба высоченные, красивые и наглые. Ее собственный скакун отбежал на пару шагов в сторону и замер. Черный сжевал хлеб в два счета, обнюхал пустую ладонь девушки и фыркнул в нее теплым воздухом. Потом потянулся ко второму куску, но она снова оттолкнула его и погрозила пальцем:
– Делиться надо, особенно с друзьями.
Конь встряхнул гривой, но будто бы понял Итриду и отошел. Склонил голову к сочной траве, сорвал несколько головок клевера и принялся лениво их пережевывать. Итрида маленькими шажками, держа хлеб на раскрытой ладони, двинулась к раненому скакуну. Он, мелко дрожа, косил на нее коричневым глазом. Она неотрывно смотрела на зверя и продолжала приближаться к нему, пока не ощутила на ладони его горячее дыхание. Конь, совсем как его приятель, вытянул морду и обнюхал хлеб. Потом аккуратно, одними губами, снял его с руки девушки. Она, осмелев, коснулась гладкой шкуры, обошла скакуна и нагнулась к копыту, тихонько уговаривая коня потерпеть и не лягаться.
В копыте застрял мелкий камушек. Крошечный осколок торчал, словно сломанный зуб из десны, и золотистый скакун жалобно заржал и дернул ногой, едва не вырвавшись из рук Итриды. Она придержала пострадавшее копыто одной рукой, а другой потянула тонкий кинжал, заменивший ее любимые листовидные клинки с желобком для яда. Впрочем, сейчас именно такое оружие пригодилось как нельзя кстати. Камешек поддался легко, но конь вскрикнул от боли, когда Итриде удалось выковырять его из копыта, и вырвался из ее хватки. Она едва сумела уклониться от удара копытом. Конек, прихрамывая, отбежал к приятелю.
– Итрида, ты заделалась лошадницей? – голос Кажены звучал насмешливо, но Итрида пропустила издевку мимо ушей.
– Мой конь захромал, а ты, как вижу, предпочитаешь возить с собой прислужников лишь собственного удовольствия ради, – сухо отозвалась она.
– Ну почему же? Есть у меня и конюх, но ты не попросила, а я не стала навязываться. Зато твой друг просить умеет. Я подвезу вас до Червена. А еще приглашаю вас побыть моими гостями. Страсть как хочется послушать, как же вы повстречались с паном Миром – сам он лишь улыбается, но рассказывать не хочет, говорит, у тебя лучше получится.
Итрида посмотрела на Мария. Он едва заметно кивнул, заставляя ее принять приглашение Кожемяки. «Тебе придется все мне объяснить», – мысленно прорычала Итрида, и Марий опустил ресницы, принимая ее условие.
– Что ж… Не уверена, что глумец из меня выйдет лучше, чем из пана Мира, но предложение твое принимаю.
Червен неспроста звался Красным городом.
За его спиной синели Белые горы, названные так из-за пышных снежных шуб, укрывающих их почти по пояс. В Беловодье знали: в Белых горах живут снежные духи, которые спят с весны до осени, а с конца листопада пробуждаются и выметают из мира тепло и зелень, готовя его к приходу зимы. Кто-то поговаривал, мол, эти духи на самом деле – ветры, которыми управляют самовилы. Им возражали, что нет у крылатых такой силы, чтобы насылать снега на все Беловодье на несколько долгих месяцев. У ветров были имена – Ябаган, Духалган и Хиялган, и были они братьями. В листопад приходил младший брат Ябаган. В грудень – средний, Духалган. И в первые дни студеня просыпался старший, Хиялган, самый злой и грозный брат.
У подножия Белых гор река Ветлуга, главная кормилица и дорога Беловодья, изгибалась, словно тетива натянутого лука. В этом месте берег выступал далеко вперед, похожий на волну, которая выплеснулась когда-то из толщи гор, да так и застыла на взлете, обратившись камнем. На гребне этой волны далекий предок нынешнего князя Светогора Миролюба сотни лет назад заложил первый камень Червена. Город рос и тянулся в небеса красными крышами, серебряными и медными куполами и железными вертушками – караальской диковинкой, полюбившейся воленцам. Караалы называли их флюгерами.
С трех сторон от набегов Червен защищали горы, а с четвертой противоположный берег Ветлуги перетекал в степи, которые легко просматривались и простреливались на много верст окрест. Защитники города узнавали о приближении незваных гостей задолго до того, как те подбирались к Червену достаточно близко, чтобы суметь навредить. А через земли самовил не сумел еще пройти ни один захватчик, так что и со спины город тоже был защищен.
Неудивительно, что Червен быстро разросся и стал сердцем Беловодья – горячим, ярко-красным, гоняющим по ее жилам-рекам кровь торговли, знаний, ремесел и добычи. А улицы его и впрямь слепили алым непривычный взор.
