На минуту Слизерин почувствовал знакомую тихую ненависть ко всем этим недоумкам, которые думают, что понимают, кто такие колдуны, что имеют право истреблять их, как сорняки. И вот за них сражался Годрик? Их он защищал на своих войнах? Да лучше бы кто-нибудь взял факел и сжег бы их деревни дотла. Чтобы они поняли, какого это. Чтобы до них наконец дошло, насколько это больно, когда тебя принимают за зверя, когда даже собственная мать...
И тут его словно резко окунули в холодную воду. Он понял, что переносит свою боль от предательства матери на эту подспудную войну людей и магов.
А потом разозлился еще больше.
Значит, вот как все обстояло на самом деле? Значит, его мать была не просто стервой, она была по ту сторону баррикады? Она явно считала себя правой. И на самом деле ей было плевать на правосудие, ей было плевать, сделал ли он что-то плохое или нет, он был виновен в ее глазах лишь потому, что в его жилах текла магия.
А ведь он мог ее убить. В нем действительно жила магия, и разве не для того ли, чтобы защищать его и помогать? А у матери магии не было. Он мог раскидать охранников одним жестом, сжать эту тонкую шейку, схватить за горло, так, чтобы безмозглые наглые глаза вытекли из глазниц. И это было бы справедливо. Она стояла на стороне тех, кто запросто убивал магов исподтишка, жестоко, умышленно, без никакого на то разрешения. Разве ее смерть не была бы достойным ответом на весь этот беспредел? Ее жизнь за жизнь всех погибших младенцев с магией в ладошках? Ее жизнь за жизнь всех ведьм, которые, никого не трогая, надеялись спокойно и одиноко дожить свой век? Ее жизнь за жизнь всех магов, таких же, как ее сын, которых сожгли на кострах, едва увидев, как они искрой в глазах поджаривают себе скудный ужин? Разве не честно? Он бы не смог добраться до всех этих мразей, но ее он мог убить, и разве это не было бы справедливо?!
Слизерин резко выдохнул и мотнул головой, наливая себе сидра. Черт, вино лучше разгоняло мысли.
У него два раза дернулись пальцы. Магия в них шипела змеей, готовой укусить.
- Милый, прости меня, – вдруг сказала Матильда. Его потемневшие глаза взглянули на нее издалека, словно из-под толщи болот. – Я не должна была этого говорить.
- Нет, – уверенно, хоть и хрипло возразил он. – Должны были.
Он должен знать. Хотя, зачем? Разве он мог что-то изменить? Разве он решится стать тем факельщиком, что спалит деревни линчевателей?
Нет, не станет. До тех пор, пока ему все еще хочется задать этот треклятый вопрос.
- Матильда... Вы не знаете, как...
Он не договорил. Не стал произносить этого слова. Он не имел на него права. И она тоже.
Мать.
Матильда поняла его.
- Ты хочешь спросить, как там Она? – Сэл кивнул. – Как обычно. Жива-здорова, как и все гнилые люди на свете. Ее ничто не берет.
Он поднял взгляд на женщину, что только что обвинила его врагов. В каждой лучинке у ее глаз было больше нежности, чем во всей подлой душонке его матери. На миг в нем отчего-то завопила резкая, из ниоткуда взявшаяся, незнакомая обида. Ну почему Годрику досталась такая мама, в то время как его собственная пыталась его убить?!
“Потому что у тебя был любящий отец, – хмыкнул здравый смысл. – А у Годрика – сумасшедший хрыч, отнявший у него детство и юность.” Сэл не знал, откуда взялась эта вспышка обиды, но ему стало до жути стыдно, и он задавил ее почти сразу.
- Родной, – мягко и невыносимо-нежно произнесла Матильда, коснувшись ладонью его щеки. – Прости, что меня тогда не было здесь. Я все боялась своих суеверий, верила в прошлое, когда нужна была здесь. Теперь я буду приезжать чаще. А ее – забудь. Она просто сволочь, каких немало, к сожалению. Недостаточно родить, чтобы зваться матерью.
Она убрала с его лба волосы, чуть зачесав их назад – таким заботливым, материнским жестом, что в груди сладко заныло все, что было ранено.
- Ты мой сын, – твердо сказала женщина. – Ты такой же Гриффиндор, как и Годрик. Вы оба мои сыновья, и я за любого из вас начну войну с кем угодно. Я, конечно, уеду в Мерсию, но ты, пожалуйста, не забывай обо мне. – Тут она лукаво улыбнулась, дав ему невесомый подзатыльник. – И, как мать, я бы сейчас хотела серьезно поговорить о том, как ты совращаешь девушек Камелота. Как ты думаешь, можно назвать твое поведение, а? Вот сколько у тебя девиц было на этой неделе?
По комнате разливались молоко и мед: золотистые лучи солнца проникали сюда через окно и лениво укладывались на воздушную белую постель. Тишина тихо сопела, как и маленькая женщина, едва видная под огромной лохматой волной своих рыжих волос. Ее веснушки загорелись под утренним светом, а спина едва-едва поднималась под одеялом.
Теперь Годрик знал, что Пенелопа любит спать на животе. А еще, что она спит дольше него. Не мудрено, раньше него вообще мало кто мог проснуться, потому что его неизменно будил рассвет. Он никогда не удосуживался посчитать, сколько же часов спит, но, видимо, ему хватало гораздо меньше, чем большинству его знакомых людей.
