Тогда Годрик ощутил такую радость, которая просто сорвала у него крышу. Будто вся свобода, которой он был лишен, гигантской волной ударила ему в спину. Он кричал во все горло, наступая на отца, кричал обо всем – и о рыцарях, и о Камелоте, и о грунте, и о жульничестве, и о несправедливости, – обо всем, радуясь одной только возможности кричать. Отец, эта махина с длинными черными усами, что возвышалась над ним всю его жизнь, стоял перед ним теперь беспомощный, растерянный, испуганный. Он никак не мог понять, почему его чары не сработали. А потом магия Годрика вырвалась наружу.
Отец выбежал во двор, вскочил на коня и во весь опор умчался прочь, все время оборачиваясь на своего разъяренного до предела сына, который, оказывается, тоже владел магией. Годрик увидел в его глазах неподдельный ужас. И наслаждался им.
Домой Гриффиндор-старший не вернулся, но ночью деревня была поднята с постели новостями: на дрогах привезли купца, разбившегося насмерть у выезда с села. Ни сын, ни жена, казалось, так любившие его, не плакали на похоронах. Годрик тогда в первый раз напился. И последний, потому что власть алкоголя была слишком похожа на власть отцовских чар. Мать ничего не сказала о его даре, лишь крепко обняла и шепнула “Спасибо, милый”. Она взяла дела мужа в свои руки, продала к черту огород, и все стали знать ее как очень деловую и хваткую купчиху. А Годрик в тайне развивал свои способности.
И сейчас Гриффиндор злился на себя, сжимая руки в кулаки, но не мог прогнать из себя этот чертов страх. Да, после смерти отца он стал встречаться с людьми сам, учиться разговаривать и не пьянеть от счастья от каждого мелкого принятого решения. Но он еще не делал чего-то важного со времени освобождения. Он ненавидел отца за то, что тот сделал с ним, ненавидел за то, что не может сейчас выйти наружу и выиграть этот бой сам, ненавидел за то, что жаждет сейчас оказаться под властью чар, которые бы сделали все за него, с которыми он был бы всесилен, потому что взрослый и умный отец знает, как лучше, он направит, он не позволит ошибиться.
- Эй, – полы шатра раздвинулись, и в них шагнул сэр Борс. – Ты готов?
“Нет, – хотелось выкрикнуть, – нет, я не готов. Я не могу один, я не смогу, мне нужен Он.”
- Да, – хрипло ответил Гриффиндор. – Иди. Я прямо за тобой.
Рыцарь кивнул и вышел. Годрик задышал очень тихо. Там, за пределами шатра все тоже стихло. Послышались ровные шаги по земле. Он сжал в руках шлем.
- Господа! – взлетел в небо голос Джеффри Монмута. – Есть ли у вас какие-либо слова, которые должны быть сказаны до поединка?
Тишина.
- Пусть вершится справедливость, – глухо ответил голос сэра Мадора.
- Благородный сэр, – обратился к нему Борс Ганский, – господа рыцари, судья. Я должен предупредить. Между мной и Ее Величеством было заключено согласие. Я выступлю на этом поединке за нее, поскольку считаю, что она невиновна, и готов доказать это своим мечом. Однако если здесь присутствует другой, лучший рыцарь, готовый побороться за честь королевы, я уступлю ему свое место.
- Ты боишься мне проиграть, Борс? – издевательски поинтересовался сэр Мадор.
- Я боюсь тебя убить, Мадор.
- Есть ли среди присутствующих рыцарь, желающий выступить в поединке за королеву Гвиневру вместо сэра Борса Ганского? – громко вопросил Джеффри.
Гриффиндор надел шлем, сжал в руке меч и, предательски зажмурясь, шагнул под свет солнца.
- Я! – крикнул он, отойдя подальше от шатра.
К нему обернулись трибуны, но он никого не видел. Открыв глаза, он стал смотреть только на судью. В животе неприятно холодело.
- Но кто ты такой? – спросил, нахмурясь, сэр Мадор.
- Я рыцарь, – ответил Годрик, замечая, как гулко звучит его голос из шлема. – Это все, что тебе нужно знать обо мне для поединка.
- Судья! – обратился наверх сэр Борс. – Я уступаю честь сражаться за королеву этому рыцарю.
По трибунам прокатились разговоры. Джеффри дал добро.
- Пусть победит правый! – крикнул он и хлопнул в ладони.
Годрик сошел на землю, приготовленную для поединка. Мимо него в обратном направлении прошел сэр Борс, и красная лента перекрыла за ним выход. Гриффиндор выдохнул, стараясь успокоить бешено стучащее сердце, посмотрел на своего противника и поднял меч.
Сэр Мадор не был доволен этой подменой, но его лицо все равно выражало готовность к бою. Он поднял свое оружие, и они скрестили клинки. Зазвенела сталь, инстинкты заработали прежде головы, жар боя прогнал страх. С каждым ударом Годрик чувствовал, что забывает о толпе, глядящей на него сейчас во все глаза. Он существовал где-то на кончике своего меча, выделывавшего узоры в пропитанном полуденным солнцем воздухе.
Заметив, что противник его одолевает, Мадор в голос зарычал от ярости и зарубил еще отчаяннее, быстрее и грубее. Он наступал на Годрика, наваливаясь всем весом на каждый удачный удар. В какой-то момент он с силой прижал оппонента, и Годрик вдруг почувствовал ту самую волну где-то у сердца. И отшвырнул рыцаря двумя руками.
