Все замерли, растерянные, с навалившейся на них чужой печалью, которая согнула им плечи и сдвинула брови. Мерлин проводил исчезающий в замке силуэт взглядом, моргнул, когда понял, что к горлу подскочил комок, и стал усиленно думать о чем угодно, но только не о своих друзьях, которые сейчас там наверху захлебывались общим горем.
- Леон, – негромко обратился к рыцарю Гаюс, – возьми управление на себя сегодня. Я не думаю, что...
- Конечно, – без пояснений кивнул Леон, обернулся к отряду, переменил тон на громкий и властный и принялся раздавать команды. Мерлин подошел к Гаюсу. Взглянул ему в глаза.
- Я рад, что ты вернулся, Мерлин, – тихо сказал лекарь, обнимая его. Маг ткнулся в старое плечо подбородком, гоня сумрачные мысли.
- И почему так всегда бывает? – не выдержал он. – Великое счастье и великое горе.
- Баланс, – и Гаюс тихо проронил куда-то в каменные ступени: – чтоб его...
Он не видел ступеней, взлетая по лестницам. Не замечал слуг и придворных, которых чудом не сшибал на поворотах. А может, и сшибал, просто это не имело значения. Не был важен сейчас даже дождь, окутавший замок равномерным, до занудности тяжелым гулом. Существовала только спальня глубоко внутри каменных стен. И его жена в этой спальне, только что родившая умершего ребенка.
Он не знал, что чувствуют в первые минуты отцы. Пожалуй, радость и гордость, ощущение чего-то хорошего и наплыв любви. Но только если твой ребенок жив, потому что если он умирает, то вся эта любовь сгорает в оглушающем пожаре, оставляя после себя обугленные клочья. Его отцовскими чувствами стала боль, которая немедленно погнала его к покоям жены, как будто там были все ответы, как будто там было исцеление.
Гвиневра лежала на большой кровати, в белой сорочке, как в саване. Она лежала, согнувшись пополам, скрючившись, вдавливая себя в красную постель, перекручивая в кулаках дорогую простынь, и протяжно выла в нее, не заботясь о том, слышат ее или нет. А слышать ее мог только дождь, барабанивший по окнам. И он, ворвавшийся в двери.
Увидев жену, словно раненое животное скулящую и рыдающую на постели, Артур уже через секунду опустился на кровавые простыни и обхватил ее руками, силясь оторвать от кровати. Гвиневра громко всхлипнула и рванулась из его объятий, сама не видя куда из-за застланных слезами глаз. Она даже прорычала что-то, но этот рык перешел в отчаянные рыдания и утонул в сползших из-за натянутой простыни подушках.
- Гвиневра... – умоляюще позвал Артур, не думая сейчас о сдержанности.
Он сцепил руки на груди жены и с силой притянул к себе. Ему казалось, что так она будет целее. Что если она сейчас утонет там, в алых подушках, то не сможет справиться с болью.
Гвен порывисто обернулась, и прекрасные шоколадные глаза, укрытые соленой пеленой, увидели его. А он не знал, что ей сказать. Но, наверное, это и не нужно было, потому что у него, наверняка, все чувства были написаны на лице. И она, разобрав, наконец, кто перед ней, рванулась к нему, толкнувшись лохматой макушкой в грудь и окатывая мокрую кольчугу рваными рыданиями.
Ему оставалось только обнять ее. Сильнее, чем обычно. Прижать, укрыть, так, как будто это могло спасти их от боли. Он чувствовал, как трясется ее маленькое тело, как сотрясается оно от каждого всхлипа, и как от этого напрягаются его собственные плечи. Он спрятал лицо в черных кудрях и только тут заметил, что в горле стоит ком. И лишь крепче сжал руки.
- Он...он... – донеслось из глубины клубка, в которое они превратились, согнувшись друг над другом и сжавшись, как сжимаются люди, которых собираются пытать. Голос Гвен срывался, прыгал, глотал, зубы стучали, искусанные до крови губы сжались на одном из кулаков. – Он б-был здор-ровым, а...а я! А мы... Я не...не смогла... Он-он ум-мер! Я н-не...н-не...спасла...
Сбивчивые, булькающие от слишком сильных слез слова вырывались откуда-то из этого клубка, полные никуда не девающейся боли, она не уходила, и от нее не получалось спрятаться. Артур ничего не мог ответить. Он знал, что никакие утешения не утешают, никакие объятия не спасают, никакие уверения не уверяют. Поэтому он просто продолжал упорно молчать, с силой сжимая челюсти.
- Гаюс! Что происходит?
Мерлин с трудом нашел дорогу сквозь толпу придворных. Голова гудела от навалившегося несчастья, на душе было так паршиво, что он просто не знал, куда себя деть. Дел у него не было, и если бы он не знал, что рано или поздно будет нужен Артуру здесь, он бы, не раздумывая, присоединился к Гвейну, который ушел залить плохое настроение вином. Из рук валилось все (в смысле, больше, чем обычно), разговаривать ни с кем уж точно не хотелось. Глаза мокли от мыслей обо всем, что погибло вместе с этим малышом. Обо всем, чего никогда не будет. О мертвых мечтах, о мертвых улыбках, о мертвых разговорах, о мертвом веселье. О смехе, который никогда не прозвучит, о словах, которые никогда не будут сказаны и услышаны. Лучше он себя почувствовал, только выйдя на балкон под накрапывающий и уже не сильный дождь. Но тут во дворце началась какая-то шумиха, и маг поспешил вернуться.
