Ее занесли в королевскую спальню, куда уже подоспел Гаюс. Испещренное морщинами, древнее лицо старика возникло над ней в обрамлении дождевых капель, потому что Гаюс стоял около окна. Он приказал выйти всем, кроме служанок. С полминуты гудели спорящие голоса, но потом Элиан ушел, бросив напряженный взгляд на сестру. Гвен проводила его глазами, а потом осознала, что она в спальне одна, с лекарем и служанками, которые принесли тазы с нагретой водой и полотенца. Взгляд заметался от одного к другому, нестерпимо захотелось попятиться, спрятаться за подушками, убежать, но не дать им помочь случиться страшному.
- Гаюс, – прошептала она неверяще, – Гаюс, нет, скажи, что ты сейчас все поправишь. Скажи, что это не роды.
Влажные пальчики служанки расстегнули на ней платье и стянули волны дорогого сукна. Свежий воздух, напоенный злой августовской грозой, прошелся по сведенному болью хрупкому телу. Под ладонями лекаря неумолимым приговором заплескалась вода.
- Элиан сказал мне, что под тобой упала лошадь, – медленный и наполненный временем голос Гаюса звучал сейчас слишком серьезно, чтобы это не было больно. – Мне очень жаль.
Гвен сжала мокрые от пота кулаки, сминая в пальцах красные, как кровь, простыни. Щеки омочились ее слезами.
- Что значит “жаль”, Гаюс, моему ребенку пять с лишним месяцев, он не может родиться сейчас!
- Гвен, – от тяжелого и сурового взгляда старика ей захотелось кричать. Закричать так громко, чтобы докричаться до этого слишком мрачного лекаря, который отказывался делать свою работу, до дождя, который нещадно лупил окна ее дворца, до собственного сына, чтобы уговорить его не лезть сейчас в мир, где ему будет холодно и страшно. Где ему не выжить. – Я постараюсь спасти тебя.
“Меня?..”
Она едва не захлебнулась хлынувшими по щекам слезами.
“Его! Спаси его!”
“Мой сын, мой малыш, мой мальчик, пожалуйста, послушай свою маму, умоляю тебя, не делай этого! Ты не сможешь! Я сделаю все, что хочешь, я вытерплю тошноту и тяжелые ноги, головокружения и ноющую спину, слышишь? Я все сделаю, только не надо! Малыш, мой хороший, мой любимый, я продам и отдам все, что у меня есть, лишь бы ты остался со мной. С нами. Умоляю, останься!”
- Гвен! – взорвался в тишине после отступившего грома голос лекаря. – Держись, дыши! Сосредоточься! Ты меня слышишь? Гвен! Мне нужно, чтобы ты меня слышала! Иначе ты не выживешь сама!
Тело скрючилось на мокрых простынях, как сломанная кукла, брошенная кем-то в это кровавое месиво ткани. Спазм прошил горло. Горячая волна снова накрыла щеки и ослепила глаза. Красный балдахин мелькал под ресницами, ветер ревел прямо в уши.
- Пожалуйста, Гаюс, – всхлипнула Гвиневра, хватаясь от боли за руку служанки.
Лекарь не обратил на нее внимания. Возможно, он даже не услышал, как она рыдает.
Она упала на подушки, взгляд затерялся где-то среди бордовых и малиновых наволочек, обрамленных изысканной бахромой. Даже на них танцевали тени от дождя. Это были дьявольские черти, что плясали и кривлялись ей в лицо. Они знали, что творится сейчас в этой спальне, они знали, какая трагедия вот-вот сотрясет Камелот, и они знали, кто в этом виноват.
Ты его теряешь.
Он умрет.
Он сейчас умрет.
Прямо сейчас, через несколько минут он умрет. Сейчас он еще внутри тебя, ты еще чувствуешь его в себе. Пусть нестерпимой болью, но чувствуешь. Пока он еще там.
Он еще дышит.
Он еще живет.
Он еще твой.
Ты еще можешь чувствовать себя матерью, вас еще двое.
Но вот сейчас, через минуту... Еще чуть-чуть, и ваша связь порвется. Он умрет.
Слабым. Потерянным. Испуганным. Замерзшим. Любящим тебя, потому что это все, что он знает о мире. И даже эта маленькая крупица знания, что есть в его маленькой невиновной головке, будет ложью.
Потому что ты не заслужила его любви.
Потому что ты его не сберегла.
Ты выбрала народ, королева. И потеряла за это своего сына.
====== Глава 23. Как иначе мне допеть колыбельную?* ======
Улыбки. Вот что было самым важным. Несмотря ни на что.
Конечно, когда они возвращались из походов, Мерлин всегда заводил одну и ту же песню про то, что рад вернуться к своей кровати и еде, рад снова иметь возможность разговаривать с нормальными людьми, а не только рыцарями, и все в таком духе. И в этом была правда, но только ее часть. Потому что готовил Гаюс невкусно, на земле крестьянину спать не привыкать, а про общение... Ну, он не был бы Мерлином, если бы не ворчал.
Но это все было неважно, пока по возвращении их встречали улыбки.
