Крустальный лабиринт остался далеко позади. В музыку вплелись женские голоса, слабые и невесомые, но удивительно гармоничные. Марцель порывисто оглянулся. Лицо Рут было совсем близко. Она жмурилась, и плотно сжатые губы ее белели узкой полоской. Марсель смотрел на нее глазами старой монахини по имени Андрея, в груди у которой трепетало бабочкиными крылышками предчувствие чуда.
И этот миг длился долго, долго, долго, насколько хватило только дыхания, а потом лицо Рут разгладилось. Так успокаивается вода после брошенного в озеро камня. Рут невидяще распахнула веки, Рут набрала воздуха и запела. Нарисованное небо раскололось.
Ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, тварь, тварь, тварь!
Марцеля скрутило, свернуло пополам, и он с размаху до искр в глазах шарахнулся лбом о деревянную скамью. К горлу резко подкатила тошнота. Старуха рядом испуганно взвизгнула, но ее страх относился не к падению Марцеля. Свечи, длинные, тонкие, восковые свечи перед алтарем на Каскадах по бокам разом вспыхнули, взметнув пламя на полметра вверх, и стекли желтыми восковыми лужицами.
Марцель видел это сотнями глаз, а в виски вкручивалась жуткая, заунывная «ненавижу тварь», и разум беспомощно барахтался в чем-то гниющем. «Слева в углу!», — только и смог Марцель хрипло выдавить из себя, судорожно ухватившись за щиколотку напарника и с облегчением провалился в обморок.
Это знамение! Боже, боже, боженька, как же страшно, страшно, страшно!
Я видела это! Прости меня, прости, прости меня, прости меня, прости меня, прости, прости, прости меня, прости же меня!».
Когда мысленный бубнёж в голове стал невыносимым, Мартель очнулся. Под спиной было что-то жёсткое, ребристое, лицо покрывало холодная влага, мелкие-мелкие капли, то ли конденсата, то ли моросия. Затылок лежал на чем-то умеренном мягком и тёплом, и это что-то пахло обычным парфюмом Шелтона. — Головой на коленке, значит, как маленького! — разбойно ухмыльнулся Марцель, не размыкая век.
Проснулся, наконец-то, — сухо констатировал Шелтон. Горячая ладонь уверенно легла на лоб, прикрывая глаза. Марцель поморгал, нарочно щекотя её ресницами. И, вижу, уже достаточно оправился. Тогда садись и жди меня здесь, я должен кое-что уточнить у свидетелей, пока еще не все разошлись. Обсудим произошедшее чуть позже. Ощущая, как постепенно возвращается чувствительность и холод пробирается под влажную рубашку, Марцель осторожно принял сидячее положение.
Напарник перенес его на лавку в полисаднике между церковью и монастырем под лимонным деревом. С неба по-прежнему сыпалась дурацкая морось, но к югу тучи начали разбегаться, и в просветы между ними проглядывала насыщенная синева. Шилтон, убедившись, что с Марцелем всё в порядке, поднялся, перекинул ремень сумки через плечо и направился к церкви. Оголтелые птицы надрывно распевали, как весной.
Глубоко вздохнув, Марцель достал сигареты, со второй попытки прикурил от шипящей спички и медленно затянулся. На сей раз голова не болела, и телепатия не спешила глохнуть. Мысленный гамм слышался так же отчетливо, как и, но шёл фоном, как шум в метро. Сначала раздражает, потом за пять-шесть остановок привыкаешь к нему и перестаёшь замечать. «Значит, я претерпелся к этому психу? Интересно». — пробормотал он.
Сигаретный дым слегка горчил и царапал горло. Марцель прикрыл глаза и, снова забравшись на скамью, вытянулся на ней, согнув ноги в коленях. Думать о чём-то не хотелось категорически. Навалилась Та блаженная лень, которая ласково закатывает человека в одеяло воскресным утром, смягчает подушку под щекой и смежает веки. На границе зоны слышимости маячило чьё-то присутствие. Когда Марцель докурил первую сигарету и вслепую потянулся за мокнущей в изголовье пачкой, этот кто-то начал приближаться.
Сонно приоткрыв один глаз, Марцель вывернул шею. С галереи спускался человек в священническом одеянии. — Ну, почему-то я так и думал, — пробормотал телепат, сгробастал сигареты и, нехотя, сел по-человечески. Теченник вроде бы шел не особенно торопясь, но добрался до закутка с лимонным деревом за каких-то полминуты.
Здравствуйте, э-э-э, святой отец. — Можно просто Аликс, — бесчувственно улыбнулся он. Это, — дернул он белый воротничок, — ненадолго. — Ну-ну, — фыркнул Марцель, искасо глядя на собеседника. Строгий прямой пробор, гладкие черные волосы, неподвижные вороньи глаза, нос с горбинкой и тонкие бледные пальцы пианиста — где-то уже этот выразительный контраст мелькал.
— И как тебя по-настоящему зовут? — Алекс. — Случайно не Ноаштайн? — Я всегда носил имя Александр Текстер и никакое иное, — улыбнулся лже-священник. И я действительно окончил семинарию. Марцель заглянул в хрустальный лабиринт. Огонь горел ровно и ярко. Ага, но заботиться об этом приходе не собираешься.
