Внезапно меховая завеса заколыхалась и на пороге хижины показались две фигуры, закутанные в массивные шубы. Это были родители девочки.
Гарольд и Мэри-Роуз опешили от удивления и попытались подыскать подходящие случаю слова, но мужчина их опередил:
– Это ваше новое жилье, – сказал он, махнув в сторону хижины упрятанной в варежку рукой.
Супруги перевели взгляд на постройку. В отличие от их временного шалаша из залатанной парусины, эта была сделана на совесть. Мохнатые темные шкуры покрывали крепкий солидный каркас; высота жилища позволяла выпрямиться во весь рост, не касаясь потолка, а ширина – улечься так, чтобы не задевать стенки.
– Внутри вы найдете более подходящую для наших мест одежду, – добавила женщина, искоса взглянув на грязные порванные куртки Грейпсов.
Не успели Гарольд и Мэри-Роуз вымолвить слова благодарности, как родители знаком подозвали дочку и все трое исчезли за высокими чумами в нескольких метрах от хижины. Супруги проводили их взглядом и, почти не раздумывая, шагнули в свой новый дом.
Сразу же за порогом их настиг тот же едкий кислый дух, который пропитал вчерашний шатер, но на этот раз он не вызывал отвращения. Внутри помещения было бы совсем темно, если бы не слабое пламя свечи, стоявшей в самом центре, на потрескавшемся керамическом блюдце. Мохнатые шкуры устилали весь пол, а сверху на них лежала еще и пара больших меховых подушек. В герметичном пространстве было так жарко, что на впалых щеках Грейпсов немедленно заиграл румянец. Насквозь промерзшее за ночь больное колено МэриРоуз сразу же согрелось. Дом был пронизан ощущением удобства и надежности.
Грейпсы прошлись по комнате и заметили единственный имевшийся предмет мебели. Это был грубой работы большой сундук, обтянутый дубленой кожей; внутри обнаружилось немалое количество одежды: две толстые светлые шубы с капюшонами, отороченными мягкой серой опушкой, две пары меховых штанов в цвет шубам, две пары крепких унтов, две пары варежек и их собственный рюкзак, про который они уже успели забыть. В рюкзаке нашлось несколько смен белья, запас носков, два тонких джемпера, потрепанный плед, фонарик и фляжка. Фонарь не работал, во фляге не осталось ни капли воды, но все это было уже совершенно неважно.
До сих пор Грейпсы даже не задумывались о том, сколько дней провели в одной и той же одежде, за неимением другой. Так что теперь, с трудом сгибая одеревеневшие конечности, они наконец смогли раздеться – и застыли, как пораженные громом. Впервые после стольких недель голода и прочих бедствий они рассмотрели собственные тела, израненные и изможденные. Ключицы и ребра выпирали среди дряблых мышц, как какие-то доисторические окаменелости, которые в пустыне выдавливает на поверхность песчаный бархан. Кровоподтеки и царапины покрывали все тело, просвечивая через полупрозрачную кожу. Мэри-Роуз сочувственно погладила огромный пожелтевший синяк, масляным пятном расползшийся по плечу мужа, и, будто ее ласка могла волшебным образом принести исцеление, нежно поцеловала его. У Гарольда от удовольствия по спине пробежали мурашки; он привлек жену к себе и крепко обнял. Супруги долго стояли вот так, обнаженные, и не разжимали объятий; они чувствовали биение своих сердец, тепло дыхания и, неотрывно глядя друг на друга в мерцающем пламени свечи, осознавали, что еще живы, хоть их тела и говорили об обратном.
Впервые за долгое время Гарольд и Мэри-Роуз не просыпались ночью в ужасе, разбуженные каким-нибудь необычным шумом, или резью в пустом желудке, или налетевшим порывом ледяного ветра. Наконец они почувствовали, как жесткая броня тоски и постоянного напряжения, спасавшая их от смерти, трещит по всем швам, словно тонкая скорлупка. Только теперь они ощутили себя в безопасности, под защитой теплых меховых стен и царящей внутри уютной тишины.
Дни тянулись неспешно и лениво. Подобно тому как незаметно, снежинка к снежинке, рос пушистый покров на ледяных просторах, так и супруги Грейпс начали потихоньку приходить в себя и поправляться, во многом благодаря теплому жилищу, долгому, глубокому сну и богатой жирами пище. Резкие очертания их исхудавших лиц смягчились, ноги и руки окрепли, а от многочисленных ран остались лишь воспоминания в виде шрамов. Надсадный кашель Гарольда почти исчез, а Мэри-Роуз уже бодро расхаживала по равнине без опасения излишне перетрудить колено.
Местные жители изменили свое отношение к новичкам, а сами супруги Грейпс уже не чувствовали себя вызывающе неуместными и чужеродными, подобно красным кляксам на белом холсте. По устремленным на них взглядам они поняли, что их история разлетелась по всем уголкам поселения с такой же быстротой, с какой ветер гонит по равнине снежные хлопья. В глазах окружающих уже не читались страх, угроза или опаска; хотя большинство жителей не осмеливалось заговаривать с гостями, по крайней мере при появлении Гарольда и Мэри-Роуз уже никто не прятался.