– Вы же сами говорили, что неправильно относиться ко мне по-особенному только из-за того, что я девочка, – заявила она, скрывая предательскую дрожь в голосе.
Амак вздохнул и озабоченно посмотрел на дочку, но ее улыбка и живой взгляд способны были смягчить даже каменное сердце; он оттаял и наконец улыбнулся.
– Ты никогда не сдаешься, правда? – спросил Амак, пристально глядя дочке в глаза.
Личико Киримы расплылось в широченной улыбке, и она энергично закивала. Амак искоса взглянул на жену – ей, похоже, эта идея не слишком нравилась, но она согласилась.
– Ладно, пойдешь с нами, – промолвил Амак. – Но при условии, что, когда мы вернемся, ты поможешь матери упаковать вещи для похода.
При слове «поход» улыбки медленно сползли с лиц Гарольда и Мэри-Роуз. Не дав им возможности задать вопрос, Амак заговорил сам:
– Время пришло, – произнес он, не сводя с них внимательных глаз. – Через пару дней мы снимем лагерь и отправимся на север.
В горле Мэри-Роуз встал ком, дыхание пресеклось. Супруги ошеломленно смотрели друг на друга и видели лишь охватившую их обоих неуверенность. Тот же самый взгляд они не раз наблюдали у девочки, когда та не могла понять ответа на свой вопрос.
– На север? – пробормотал Гарольд, будто эти слова не укладывались у него в голове.
– В это время года припай у берегов начинает таять. Через несколько месяцев здесь повсюду будет вода, – объяснил Амак, указывая на пол чума. – Нам приходится двигаться на север, где лед еще крепкий и где лагерь будет в безопасности.
Пока Гарольд и Мэри-Роуз пытались переварить услышанное, Амак повернулся к Аге, словно прося о помощи. Женщина продолжала сидеть с невозмутимым видом, так что Амак вздохнул и стал рассказывать дальше.
– Есть два пути на север. Первый идет через горы, где мы обычно проводим эти месяцы. Второй же ведет к Большой Бреши.
Гарольд и Мэри-Роуз озабоченно нахмурились: их беспокоило то, что пытался сказать Амак. Мэри-Роуз почувствовала, что ее сердце начинает учащенно колотиться.
– Во время таяния снегов, – продолжил Амак, – к северу от нашего ледового припая образуется огромная брешь, в ширину до нескольких километров, – мы зовем ее Большой Брешью. Этот водный коридор открыт лишь пару месяцев в году, но он соединяет два моря, которые в остальное время разделены ледовой преградой. – Амак сделал паузу и посмотрел на огонь. – Он превращается в морской путь, каждый день по нему проходят тысячи судов, и все они направляются… к городам.
Услышав эти слова, Гарольд и Мэри-Роуз наконец поняли, что им пытался объяснить Амак. Их сердца забились быстрее, но мысли по какой-то неведомой причине, напротив, замедлились.
– Оба пути долгие и тяжелые, поэтому я и должен задать вам этот вопрос… – Амак набрал в грудь воздуха и пристально посмотрел супругам в глаза: – Хотите ли вы остаться с нами в горах или же предпочтете пойти к Большой Бреши и вернуться домой?
Когда он договорил, воцарилась такая глубокая тишина, словно чум придавило каменной плитой. Грейпсы провели долгие месяцы в страданиях – плывя по морю, с надеждой глядя в небо, преодолевая километры воды, снега и льда, а теперь Амак предлагал им шанс на спасение, счастливый случай вернуться в Сан-Ремо, на свой остров; наверняка это единственная возможность попасть домой в обозримом будущем. Но тут Кирима нарушила общее молчание.
– Но папа, ведь их дом здесь! Мы его видели с берега! – воскликнула она, словно пытаясь призвать отца к здравому смыслу.
Все обернулись и посмотрели на малышку, не придавая особого значения ее словам. По раскрасневшимся щекам Мэри-Роуз побежали слезы, вызванные на этот раз не болью, а радостью. Гарольд так крепко сжал ее в объятиях, что у нее занялся дух. Они дрожали, но уже не от холода и не от слабости. После стольких месяцев борьбы за выживание и бесплодных надежд настало, наконец, время вернуться домой. Кирима вскочила на ноги и с ликующим смехом начала прыгать вокруг Грейпсов, заразившись общим весельем, причин которого она не понимала; недолго думая, она подскочила к супругам со спины и обняла их обоих. Внезапно они почувствовали, что уже скучают по этой семье.
Когда Гарольд и Мэри-Роуз вышли из шатра Амака и Аги, уже смеркалось. Тонкая пелена снега укрывала обтянутые кожей и мехом чумы, но впервые за все это время супруги не обращали внимания на холодные снежинки, оседающие на их улыбающихся лицах. Во всем лагере было тихо, слышались только скрип снега под сапогами и их собственное дыхание, вырывавшееся струйками пара из покрасневших носов. Все обитатели этой стоянки кочевников укрылись в жилищах, сидя у очага. Над одной из хижин в последнем ряду, на границе лагеря, плыл ленивый дымок, из другой сквозь прорехи в шкуре пробивалось слабое мерцание свечи. Вскоре показалось и их пристанище, обещавшее тепло, покой и уют, о которых они давно успели позабыть.