– Ну, так маги же. Не нашего с тобой ума сие дело.
– Да, они люди грамотные. Учатся всю жизнь в своем Каланторе…
– Ты только при них подобное не скажи. Обидятся еще.
– Про что именно? – не понял молодой.
– Слышал, они терпеть не могут, когда их называют людьми.
– А кто ж они? Нелюди, что ли?
– Выходит, что так.
«А вот это уже совсем интересно. Раз дело обстоит именно так, как рассказывает старик, становится ясна причина бойкого развития этого места».
К столу, за которым сидел Руд, подошел мальчишка-разносчик. Поставил перед ним тарелку с едой и, торопливо кивнув, убежал по новому делу.
Руд втянул носом запах горячей снеди. Теперь можно и поесть… Жаль только, что к тому времени, как девчонка присоединится к нему, все остынет. И жаль, что с собой эту вкуснятину в дорогу не соберешь. Кто знает, повезет ли им еще раз до того, как они доберутся до города.
Руд окинул взглядом помещение. Поискал девчонку. Та уже сидела на новом месте, и руки ее быстро вышивали. Клали аккуратные стежки букв на очередной кусок ткани. Где только она их берет? С собой, что ли, запас лоскутков имеется?
– Дядька Тос, я вот чего еще подумал… Ежели этот укль лежит глубоко в земле и мы его добывать будем, не нападут ли на нас немены?
– Кто?
– Ты не слышал, что ли? Это же те звери, что обитали в катакомбах Дварголина.
– А-а-а… – Тос булькает кружкой. – Вспомнил. Не-е, такого быть не может. Во-первых, немены живут только у Стены Моря. А во-вторых, даже если они тут и есть, то они более не опасны ни нам, ни гномам.
– Почему?
– Так их же всех Небесная Спасительница приручила. Сами гномы рассказывали. Эти панцирные недомерки чего обратно на юг поперлись-то? Потому что немены перестали нападать на них.
– А они и впрямь маленького роста? Видел их?
– Гномов?
– Ага, – теперь к своей кружке приложился молодой.
– Видел, – Руду показалось, что голос Тоса изменился. – На Костяных пустошах. Спереди нас давили эти серые твари, и нам уже начало казаться, что всё, спета наша песенка. И тут эти появляются. Идут шеренгами, и на всю Пустошь песня гремит: «Ты не заста-ал, ля-ля, своих штанов, парам-парам, чего-то там ля-ля…» А, все равно слов не помню. Пытался узнать, но гномов с тех пор так и не видел. Ты представить себе не можешь: даже мы, люди, чуть в штаны со страху не наложили, хотя знали, что между нами и ратусами эти панцирные выберут для своих копий серых…
Голос старого Тоса окончательно превратился в бормотание. Была ли в этом вина выпитого пива или нахлынувших воспоминаний? Руд разбираться не стал. Откинулся на спинку стула, закрыл глаз.
Сквозь кожу закрытого века пробивался огонь свечей. Воскрешал воспоминания. Чертил отблесками силуэты тех, с кем пришлось стоять рядом.
«Наш мир во тьме на долгие года,
Во тьме и ты, закрыв свои глаза,
Ты не застал рассвет народа своего,
И мы огнем тебе даем его.
Ты не застанешь день, когда ряды
В один удар сомкнут стеной щиты.
Ты не отбил мечом чертога своего,
Но мы огнем себе вернем его!»
Свет заслонили две тени. Руд открыл глаз: за свободный конец стола торопливо уселась новая пара пришлых, худых и маленьких, с черными кудрявыми волосами. Расположились, бросили на сидящего в углу Руда подозрительный взгляд. Подошел разносчик, у которого один из кудрявых спросил об имеющемся наличии блюд и выпивки, после чего, поинтересовавшись размером обмена на выложенный отрез ткани, вступил с парнем в яростный спор. Дескать, за такую прекрасную ткань должны предложить много больше. Потому что он знает, какое тут пиво и какая еда. Его родная тетушка, будучи тут проездом, рассказывала, что готовят здесь отвратительно. А кузен Дли говорил ему еще вчера вечером: мол, Кошар, ноги моей не будет больше в подобных местах.
Руд, усмехаясь про себя, с любопытством взирал на развернувшуюся перед ним сценку. Попрошайки продолжали распаляться, разносчик же стоял с совершенно невозмутимым видом. Видно, не впервые тут такие хитрые.
Ну что, в самом деле, за порода такая? Мерзость, да и только. Лишь бы задарма урвать побольше, а то и вовсе на халяву.
– Эй, Кошар, – позади двух спорщиков выросла тень. Показалась из тени грубая ткань фартука, опоясанная поперек брюха бечевой, за которую был заткнут разделочный нож. На широкой груди покоились скрещенные волосатые руки. Из распахнутого ворота вырастала толстенная шея, на которой покоилась лобастая голова. – Я тебе еще в прошлый раз говорил: или берешь то, что есть, и так, как я за это хочу, либо проваливаешь отсюда. Нечего впустую тут места своей задницей греть! Не зима еще. И на улице можно отдохнуть.
Огонь запала в сидящей парочке при появлении внушительной фигуры повара погас. Тем не менее, тот, к кому обращался здоровяк, начал иную речь – по поводу крайнего негостеприимства и отсутствия милосердия к несчастным путникам, коих жестокая война согнала с насиженных мест.
– Это будет на твоей совести! – закончил свой монолог Кошар, буркнул что-то в сторону разносчика и, отвернувшись к своему спутнику, начал усиленно изображать обиду.
– Переживу, – отмахнулся повар. – У меня, по крайней мере, хоть совесть есть.