Огонь сильнее мрака полностью

Но это были не часы. Это был «глазок», неизвестно как попавший к Джил в карман. Хотя почему неизвестно… Джон тупо разглядывал «глазок» в неровном свете масляного светильника, вспоминая, как стоял в прихожей собственной квартиры перед насквозь промокшим Иматегой; как открыл доктору дверь, выпуская; как тот попросил не забывать, а Джон сказал, что они не забудут, и доктор запахнулся, обрызгав Джона с ног до головы дождевой водой, и побрел вниз по лестнице – якобы прочь, домой, в тепло, а на самом деле собрался ждать сыщиков внизу, невидимый, скрытый дурацким плащом; и Джон глядел ему вслед, долго, с полминуты или даже больше… В общем, у Джил было вполне достаточно времени, чтобы заглянуть в комнату и взять со стола «глазок».

Джон вздохнул и спрятал прибор за пазуху.

В этот момент Джил вдруг раздирающе вскрикнула, взмахнула руками. Села, тяжело дыша и озираясь. Увидев Джона, перевела дух и прижала ладонь ко лбу.

– Приснилось, – объяснила она.

– Угу, – сказал Джон.

С ней бывало такое раньше – часто бывало.

Джил оперлась на руки и потрясла головой.

– Что, уже… заступать пора?

– Да вроде рано, – сказал Джон. – Двух часов не прошло.

Но Джил спустила ноги с алтаря и села, поеживаясь. Редингот с шорохом сполз на землю.

– Знаешь, давай ты спи, – сказала она глухо. – Я посторожу.

Джону не хотелось ложиться на алтарь, но, когда он притронулся к камню, тот оказался теплым – Джил нагрела, пока спала. Репейник забрался на него с ногами, свернулся клубком и подложил руку под голову. Он хотел еще раз обдумать все, что случилось, но на него мгновенно обрушился сон.

Утром они долго отмывали в речке лица и руки, до шершавой красноты терли в холодной воде кожу, скребли песком кровавые потеки. Как могли замыли пятна на одежде. Повезло: запекшаяся кровь была почти неразличима на темной ткани. Сыщики недаром одеваются в серое и черное.

Затем Джил ушла в деревню, а Джон остался наедине с Олмондом. На всякий случай он сразу же вынул револьвер, взвел курок и уселся напротив па-лотрашти, упершись спиною в стену и направив ствол на лжеученого. Олмонд вначале глядел на Джона, едва заметно улыбаясь, но потом утратил интерес и стал смотреть в потолок. Был он так же нем и неподвижен, как вчера, хотя ремень врезался в распухшие запястья, а на скуле подплыл багровый синяк.

Джон с полчаса просидел у стены, целясь в Олмонда, а потом ноги затекли, и он принялся ходить вокруг. Со стыдом вспомнил, что в барабане все патроны – стреляные. Вынул последнюю обойму, перезарядил нечищеный револьвер.

Было скучно и тревожно.

Джил вернулась часа через три, довольная, с мешком за плечами. В мешке обнаружился душистый серый хлеб, свежие яйца с коричневой скорлупой, шмат копченой грудинки в газетном свертке и даже картошка: чистые здоровенные клубни, гладкие, в самый раз запекать на костре. Вокруг пояса Джил несколько раз обвила толстую мохнатую веревку.

– Сейчас привяжем красавца, – объяснила она в ответ на удивленный взгляд Джона.

– Здорово, – одобрил Репейник. – Как тебе столько достать удалось? Я думал, народец тут прижимистый.

– Здесь же не глухомань какая. Деревня большая, магазин есть.

Джон хмыкнул. Пока он раскладывал на алтаре продукты – будто запоздалое подношение мертвой богине, – Джил подтащила Олмонда к одной из колонн, когда-то облицованной зеркальными плитами, а теперь голой и обшарпанной. Усадив спиной к колонне, ловко обмотала его веревкой, сделав петлю на шее. Развязала ремень, стягивавший Олмонду ноги, и вернула Джону.

Отступив, она с удовлетворением оглядела пленника. Олмонд шевельнулся, поерзал, устраиваясь. Неуклюже потер ладони: наручники Джил снимать не стала.

Русалка вдруг без всякой подготовки ударила его ногой в живот. Олмонд скрючился, захрипел – веревка перехватила горло. Джил шагнула вбок, пнула под ребра – раз, другой. Олмонд выгнулся, заскреб по полу ногами, силясь подтянуть тело к колонне. Джил ударила его в пах и, когда Олмонд наконец хрипло вскрикнул, отступила, переводя дух.

Па-лотрашти корчился, сипло кашлял, щерил лошадиные зубы. Джон присел перед ним на корточки, и Олмонд посмотрел на сыщика с ненавистью. От наглой улыбки не осталось и следа.

– Драре, – произнес он и сплюнул. Вязкая слюна заблестела на подбородке. – Увилен киапоро…

– У тебя есть выбор, – сообщил Джон. – Продолжаешь болтать на своем говенном наречии – получаешь по яйцам. Либо нормально отвечаешь на вопросы, и по яйцам получать не будешь.

Олмонд снова закашлялся.

– Кто вы? – спросил он.

Джон покачал головой.

– Это я хотел спросить. Кто вы такие?

Олмонд попытался сесть прямо, но скривился от боли в боку.

– Мы – па-лотрашти. Вианно тран лотрашти берид-до Па…

– Энландрийский язык, говнюк, – напомнил Джон. – Ты на нем говоришь?

– Мы – последние из великого народа с острова Па, – хмуро произнес Олмонд.

– Последние? Сколько вас?

– Двадцать четыре.

– Где остальные? Что с ними стало?

Олмонд блеснул глазами.

– Землетрясение. Остров ушел под воду, почти все погибли. Спаслось двести тридцать душ. Это было давно.