Огонь сильнее мрака полностью

Взяв еду, сыщики вновь вылезли наружу, развели огонь и поели – под нескончаемый аккомпанемент стонов па-лотрашти. Ели, не чувствуя вкуса, избегая глядеть друг на друга, и за все время трапезы не перекинулись и десятком слов.

После еды опять наведались к пленнику, но тот лишь бормотал что-то на своем языке. Выглядел он ужасно: глаза ввалились, лицо белое, как рыбье брюхо, весь в поту, головой уже не просто раскачивал, а бился о колонну затылком. И еще его колотило, будто на дворе был не жаркий Лунасс, а ночь в середине Самайна. Джон какое-то время разглядывал Олмонда, затем бросил – нарочито грубо:

– Будет что сказать – позовешь.

Но Олмонд ничего не говорил, только стонал, все громче, надсадно подвывая – так воет привыкшая к дому собака, которую привязали на улице.

Джон и Джил снова выбрались под открытое небо. Бродили по старому кладбищу, вспахивая ногами траву, откуда выбрызгивались потревоженные кузнечики. Искали уцелевшие могилы, разбирали выкрошенные надписи, тянувшиеся по надгробным плитам. День умирал медленно: послеполуденное марево сменила предвечерняя тишь, солнце уже не пекло – грело, спускаясь все ниже к реке.

Когда стало смеркаться, у Олмонда начались судороги. Па-лотрашти выгибался дугой, так что веревка резала горло, сучил ногами, хрипел. Затылок он в кровь разбил о колонну и, вероятно, проломил бы себе череп, если бы Джон не догадался примотать его голову к колонне мешком от продуктов. Джил взирала на мучения Олмонда, сидя на алтаре и подложив под себя ладони. «Сдохнет – туда ему и дорога», – казалось, говорил ее вид, но, когда Джон закончил с мешком, у Олмонда изо рта вдруг пошла пена, и Джил отвернулась.

С наступлением темноты стоны Олмонда перешли в визг, оглушительный, вибрирующий, точь-в-точь похожий на свиной. Чтобы не слышать этих звуков, сыщики ушли к реке, но визг все равно доносился до них – ввинчивался в уши, терзал, не давал покоя. Джил стрельнула у Джона самокрутку, чиркнула спичкой, и они закурили, глядя на закат.

– Поспать бы, – сказала Джил, затягиваясь.

– Поспишь тут, – возразил Джон. Он видел, что Джил тоже не по себе, но поделать ничего было нельзя. Сыщики курили – медленно, долго, отмахиваясь от редких комаров. Небо над горизонтом было румяным от заката, чуть выше стелились полосами нежные зеленоватые облака, а еще выше начинался глубокий синий цвет, переходивший на востоке в чернильную тьму. Ветер утих, в камышах, перекрикивая Олмонда, спорили лягушки. Высоко-высоко, светя огнями, прошел вечерний дирижабль на Шерфилд.

Спустя пару часов, когда звезды на небе высыпали сплошным ковром, а луна поднялась над деревьями, вопли Олмонда вдруг прекратились – разом, словно он подавился криком. Джон, обеспокоенный, затоптал окурок – это была, кажется, десятая за вечер самокрутка – и поспешил к церкви. Джил последовала за ним с показным безразличием. У окошка замедлили шаги, остановились. Лезть внутрь не стоило: Олмонд мог каким-то образом отвязаться и ждать их в темноте.

В храме царила непроглядная чернота. Джил присмотрелась.

– Видишь его? – спросил Репейник.

– Вижу.

– И чего он?

– Сидит вроде.

– Живой?

Джил просунула голову в окошко.

– Кажется, дышит.

Джон перевел дух.

– Света нет, – буркнул он. – Спичку бы…

Он вынул коробок, но разглядел в бледном сиянии луны, что спичек осталось всего три.

– Посвети, а? – попросил он Джил.

Та потрясла коробком.

– Мало уже, меньше половины.

– Посвети, не жадничай. У меня кончились почти, а еще курить захочется.

Джил зажгла спичку, протянула руку в темноту. Джон подался вперед, силясь разглядеть Олмонда.

Па-лотрашти сидел, уронив голову на грудь, и тяжело дышал. Мешок, которым привязывал ему голову Джон, развязался и сполз на пол.

– Эй, – позвал Репейник.

Олмонд не ответил.

Сыщики влезли в церковь. Джил разыскала в углу давнишнюю плошку с маслом, зажгла фитиль. С минуту они разглядывали пленника в неровном, мятущемся свете. Потом плечи лжеученого затряслись, послышались тягучие всхлипы.

Через миг Олмонд разрыдался, хлюпая носом и захлебываясь.

– Не могу-у, – провыл он, – н-не мо-гу…

Вдруг он принялся бормотать что-то по-своему, причем икал, хрипел и поминутно всхлипывал. Толку от этого никакого не было, поэтому Джон решился: затаив дыхание, осторожно протянул руку и одним пальцем коснулся лба Олмонда.