Огонь сильнее мрака полностью

Он нетерпеливо качнул головой.

– Не хочешь – не пей. Я тоже не буду. Никто нас не заставит.

– Да весь мир будет пить этот валлитинар! – потеряв терпение, воскликнула Джил. – Как ты не понимаешь? Ты что, хочешь среди таких олмондов жить? Вечно счастливых? Открой же ты глаза! Это не счастье, это – дурман вроде опия! Только от опия люди отупелые сидят, а от валлитинара – наоборот.

Джон встал и отряхнул штаны. «Ты – сам по себе, люди – сами по себе. Не будь добреньким. Не лезь спасать кого попало. Не помогай упавшим.

Да провалитесь вы все! Гребаные сволочи, – подумал он, чувствуя, как закипает злость. – „Весь мир“… Я – ублюдок. С детства от вас только и получал, что пинки да плевки. Всю жизнь прячусь, всю жизнь под страхом разоблачения. Работу потерял. Жену потерял. Эту вот… монстру – тоже потерял. Ублюдок. Ублюдок. Катитесь к свиньям собачьим, пейте свой эликсир, режьте друг друга, что хотите, то и делайте, вы этого заслужили».

– А как же твоя мать? – спросил он, глядя сверху на Джил. – Так и останется без зелья?

Джил молчала. Репейник прошелся по примятой траве – десять шагов туда, десять обратно. Гнев постепенно выветривался. Солнце грело затылок, в высокой траве шуршали ящерицы.

Джил подтянула к груди колени и, отвернушись, уткнулась носом в плечо.

– Давай уйдем, – невнятно попросила она. – Уедем куда-нибудь. Просто уедем. Спрячемся, отсидимся. А этого… лотрашти я убью. За доктора. За ту девочку. За всех.

Джон вздохнул, вновь опустился на траву и осторожно обнял Джил. Она не сопротивлялась, но и не ответила объятием, все так же сидела, обхватив колени и пригнув голову. Джон выждал несколько минут и негромко сказал:

– Послушай. Ну что толку сейчас спорить. Он ведь ничего не сказал пока.

– Скажет, – глухо ответила Джил.

– Скажет не скажет… Давай так: ты его сейчас убивать не будешь. Посидим здесь, подождем пару дней. В городе нынче все равно опасно появляться. Жратва у нас тут есть, крыша над головой – тоже. Покумекаем, поговорим.

Джил не ответила. Джон закряхтел.

– Мне тоже не по душе вся эта перспектива, – сознался он. – Правда, не думаю, что у Хонны так быстро все получится. Люди нынче недоверчивые, от богов отвыкшие. Может, у него вообще ничего не выйдет. В любом случае, даже если Фернаклю повезет с его планом, пройдет немало времени. Это одного валлитинара сколько приготовить надо! А Хонна – все сам будет, помогать некому. Так что…

Джил по-прежнему молчала, но уже как-то по-другому. Джон понял, что она ждет продолжения.

– Так что предлагаю для начала дождаться, чего там Олмонд расскажет, – закончил он. – А там и решать. По зрелом размышлении.

Джил не ответила.

– Еще остается проблема с па-лотрашти, – напомнил Джон. – Они все живы, они на нас злы и будут искать. Либо Хонна их убьет, либо нам самим придется. Что-то я не уверен в наших возможностях.

Джил упорно хранила молчание, и Джон решился – ну, не соврать, но покривить душой.

– Можно еще так, – предложил он. – Можно узнать, где лаборатория, пробраться туда, взять столько валлитинара, сколько унесем, и сделать ноги. И принести все твоей матери. А? Что скажешь?

Джил вздохнула, высвободилась из объятий Джона и поднялась на ноги.

– Ладно, – сказала она. – Уговорил. Давай подождем. Надо и впрямь все обмозговать. Но ждать будем недолго. Два дня – крайний срок.

Солнце припекало. Джон украдкой вытер лоб.

– Договорились, – сказал он.

Время до вечера тянулось нескончаемо. Репейник даже подумывал, что часы у Джил сломались и идут медленней обычного, но солнце на бледно-голубом небе было с часами заодно и ползло еле-еле, словно увязшая в меду пчела.

Сыщики развели перед церковью костер, подрумянили на веточках грудинку, испекли картошку. Насчет яиц вышел спор: Джил предлагала зажарить их на плоском камне, Джон стоял за то, чтобы испечь. Каждый остался при своем, но, пока Джил искала подходящий камень, Джон зарыл пару яиц в угли, предварительно наколов кончиком ножа, чтоб не взорвались, и когда девушка вернулась, ее ждало готовое яйцо в серой от золы скорлупе.

За всеми хлопотами прошел от силы час. Потом долго, не спеша ели – еще минут сорок. Потом валялись в траве, глядя из-под ладоней на жаворонков в небе – еще полчаса. Джил, належавшись, отправилась в лес – по ее словам, здесь росло полным-полно ежевики. Пока не было русалки, Джон прохаживался перед церковью, поглядывая время от времени в темный провал окна. Если встать чуть наискосок, в окне становился виден Олмонд, привалившийся к колонне. Он сидел не шевелясь, не издавая звуков. Джон курил, думал свое.

«…Хонна Фернакль, значит, у нас не просто богач-меценат, а благодетель с мировым размахом. Куда там профессоров-эмигрантов подкармливать! Ему, Великому Моллюску, целые континенты осчастливить не терпится. Жаль, что так вышло с островом Па, ну да ничего – вон какое поле для работы, миллионы страждущих в одной Энландрии». Джону вспомнились собственные слова, произнесенные тогда, на чердаке: «Пока человек хочет добра для себя – все нормально… Вот возьмем Хонну Фернакля… Личное добро совпадает с общественным…»