Огонь сильнее мрака полностью

Сыщику стало совсем нехорошо. Песок отчего-то больше не обжигал, но накатывалась дурнота, дюны перед глазами будто плавились, и нестерпимо, до одури хотелось пить. «„В чистом поле ива, на иве птица гнездо вила, – вспомнилось Джону, – несла яичко морем, в море уронила…“» Море – это здорово. Море – это вода. Много воды. „Где вода где вода“… Бедный Иматега, натерпелся он здесь, поди. Тоже, видно, пить хотел. „Мама мама здесь песок“… А ведь и мне теперь мать грезится. „Казалась я бы ночью ему луной, на заре – утренней звездой, в жажду – сладкой водой, в голоде – едой“… Смотри-ка, вспомнил. В жажду – водой. Точней не скажешь. Тот, кто это сочинил, знал, что такое жажда. И что бы им водички с собой захватить было? Впрочем, неважно…»

– Обратно, – задумчиво проговорил кунтарг, по-прежнему глядя на Джона. – Обратно – это посложней будет. Да и вообще, обстоятельства, как я посмотрю, меняются…

Джил обернулась. Прогма испуганно попятился.

– Обещал – делай! – выкрикнула она. – Давай, не видишь? Ему плохо!

– Сейчас, – засуетился кунтарг. – Сейчас…

Он присел на корточки, принялся совершать медленные пассы руками. Воздух над ним пошел рябью, стал переливаться лиловым. Джон никак не мог разглядеть, что делает Прогма: весь мир заслонила расплывчатая пелена. Голова раскалывалась, словно Джон битый час кого-то читал. «Руки мои – крылья, глаза мои – стрелы, – песня матери теперь была совсем близко, заглушала голоса кунтарга и Джил. – Век тебе меня любить, век меня не забыть…»

– Давай! – закричала Джил. – Давай… Аптекарь!

«Ах вон оно что, – подумал Джон. – Вот, значит, кто у нас аптекарь. А ведь все сходится. Прогма же – кунтарг. Для него под человека замаскироваться – раз плюнуть. Ну и ладно. Неважно. Неважно. Здесь песок… Где вода где вода… Век меня не забыть… Век меня не забыть. Здесь никого…»

Потом все исчезло.

Серое утро Дуббинга мало-помалу вливалось в окно. Внизу, на улице, нарастал обычный городской шум: голоса разносчиков, пыхтение мобилей, цоканье копыт, возгласы кэбменов. Один раз засвистел констебль, послышались выкрики, кто-то пронесся под самыми окнами, неистово топая сапогами, но звуки эти быстро затихли в отдалении, и снова стало как раньше: не тихо, не громко, просто шумно, хотя для большого города в самый раз.

Окно с вечера оставили приоткрытым, и в комнате было прохладно. Фикус на подоконнике подставлял куцые листья облачному небу; листья чуть покачивались от сквозняка. На полу валялась разбросанная одежда, щедро припорошенная песком, и весь пол был истоптан серыми пыльными следами. Тут же, подле кровати, стоял чайник, а рядом с ним – кружка, до половины наполненная водой. Тикали часы на стене; порой было слышно, как этажом выше кто-то ходит по скрипучим половицам, ступая размеренно, не спеша, видимо, собираясь на службу. Шумела вода в клозетной трубе, отдаленно звякала посуда.

В девятом часу у входной двери раздались шаги – пришел почтальон. Деловито потоптавшись на лестничной площадке, он просунул в ящик сложенный лист «Времени», а следом с гулким шелестом упал толстый журнал «Еженедельного Зеркала»: была суббота. Почтальон одарил газетами соседские двери и ушел на следующий этаж. Там на него яростно затявкала собака – склочное маленькое животное, атаковавшее все, что превышало его размеры в несколько раз. Лай был визгливым, заливистым, почтальон давным-давно ушел, а собачонка все никак не могла успокоиться, и, слушая этот лай, Джон понял, что вновь заснуть уже не получится.

Он вздохнул и потянулся всем телом. Пить больше не хотелось. Вчера, едва они оказались дома, Джил первым делом уложила его в ванну и пустила холодную воду, а Джон, извернувшись, подставил рот под струю. После десятого глотка он сблевал, Джил стала ругаться, а Джон стал пить снова, и его опять вырвало, но он не оставлял попыток, в третий раз пил уже медленно, сдерживаясь, и тогда, хвала мертвым богам, все прошло как надо.

От воспоминаний Джона передернуло. Он совершенно не помнил, как очутился в постели. Похоже, сюда его притащила Джил. «Кстати, – подумал он, – неужели…» Протянув руку, он привычно нащупал рядом тонкое плечо. Да, все было верно. Рядом спала в одежде Джил – верней, секунду назад еще спала, но, почуяв его прикосновение, мгновенно пробудилась, резко села и уставилась на Джона во все глаза.

– Проснулся, – прокомментировала она. Джон кивнул.

– Хорошо, – сказала Джил и зевнула, сощурившись. – Целые сутки спал. Ох!

Она снова упала на спину.

– Жрать охота, – сказал Джон первое, что пришло в голову.

– Ты встать-то сможешь? – озаботилась Джил.

– Заодно и проверим, – отозвался Джон и осторожно привел себя в вертикальное положение. Ребра ныли, тяжестью отзывалась голова, но в остальном он был как новый. Ну, почти как новый. «Побриться бы не мешало, – подумал он, проведя рукой по щеке. – И да, да, сортир, о, как же мне надо в сортир…»