Огонь сильнее мрака полностью

Джил кривила рот, что-то шипела вполголоса. Мимо проплывали зарешеченные окна, темные, подернутые мутной коркой грязи. За стеклом порой угадывалось шевеление, удавалось рассмотреть закутанных в лохмотья людей, тесно сбившихся в один смрадный жалкий комок, тощих, больных, дрожащих от холода.

В одном окне была драка: мелькали окровавленные конечности, слышались приглушенные вопли. Майор Балто пригляделся, выругался и потянул из-за пазухи медальон в виде ажурного серебристого диска. Поднеся диск ко рту, он негромко выговорил приказ, спрятал медальон и безучастно уставился на то, что творилось за темным стеклом. Через минуту в камеру ворвались охранники с дубинками. Балто развернулся на каблуках и пошел дальше.

Джон потянул за рукав Джил, которая все не могла оторвать взгляда от окна, и они поспешили за майором.

– Ему разве «банши» носить положено? – шепнула Джил на ухо Репейнику. – Чары же сильные.

Джон размашистым жестом cтряхнул дождевую воду с полей шляпы.

– Он на государственной службе. Таким все положено.

Майор, нетерпеливо хмурясь, поджидал их у вмурованной в стену железной двери.

– Пришли, – сказал он. – Здесь зал для свиданий. Проходите.

За дверью оказалось длинное помещение с выкрашенными в тоскливый бурый цвет стенами. Помещение было разделено перегородками на маленькие кабинки – точь-в-точь железнодорожный купейный вагон.

У входа дежурил охранник. При виде майора он подобрал живот и торопливо шаркнул каблуками.

– Посетители, – бросил ему Балто. – Пригляди, я сейчас.

Охранник мазнул по сыщикам взглядом, козырнул и уставился прямо перед собой. Балто взялся за ручку двери.

– Пойду распоряжусь насчет вашего Винпера, – сказал он Джону. – Если живой еще – приведут.

Дверь захлопнулась с лязгом, присущим всем тюремным дверям. Это был холодный, проникающий в самое сердце лязг, который лишал надежды, вселял в душу отчаяние и страх, заставлял плечи опуститься, а колени – ослабеть. Впрочем, для охранника, который продолжал пялиться в пространство, это был самый обычный звук.

Джил поежилась. Вдвоем с Джоном они отошли в сторону.

– Слушай, – прошептала русалка, – а зачем им такие шапки? С масками?

– С масками?

– Ну, такие, – Джил показала руками, – на все лицо.

– А, с козырьками. – Джон понял, что русалка имеет в виду арестантов, которых они видели на улице. – Чтобы не сбежали. И не разговаривали друг с другом. Это государственные преступники, за измену сидят. У них вся жизнь в полной изоляции. Камеры одиночные, мелкие душегубки. Свидания не разрешены. На работы выводят в таких вот козырьках, чтобы не видели, куда и с кем идут.

– А что за работы?

Джон скривился.

– Колесо крутить. Здоровенное, высотой в два человеческих роста. Со ступеньками. На ступеньки ногами давишь – оно крутится. И так целый день.

– М-м. – Джил покивала. – А зачем колесо? Воду качать?

– Где как, – хмыкнул Джон. – В одних тюрьмах устроен привод к насосам, в других – пресс для масла. Но чаще всего колесо крутится вхолостую. Просто так.

Джил недоверчиво подобрала губы.

– И на кой хрен такое? Это ж дурость.

– Чтобы жизнь медом не казалась, – объяснил Джон. – Любая тюрьма нацелена прежде всего на вымогательство. Арестанту должно быть хреново. Зачем? Чтобы он написал на волю родным или еще кому, добыл денег и купил себе местечко на Чистом дворе. Слыхал, что чаще всего люди ломаются именно на таком колесе. Когда весь день работаешь до упаду, а толку от этого нет. Некоторые даже с катушек съезжают.

– В одиночку-то немудрено, – откликнулась Джил, и они замолчали.

«Я бы тоже свихнулся без нее, в одиночку, – подумал Джон. – Сам как те арестанты: всю жизнь кручу колесо, бегу куда-то, хотя, по сути, не двигаюсь с места. Сколько дел раскрыл? Двадцать? Тридцать? А сколько от этого вышло пользы? Ну, мне-то польза, конечно, была, я деньги зарабатывал. А другим? Может статься, где-то здесь, в Маршалтоне, сидят те, кого я поймал. Поймал, думая, что восстанавливаю справедливость. И вот они медленно подыхают от холода, голода и непосильного труда. Стоила того справедливость? Стоили того деньги, которые я получил? Чтоб мне провалиться, если знаю.

Наверное, во всем виновата проклятая способность – читать все мысли подряд. Злые мысли ярче добрых, дурные эмоции бьют больней всего. Оттого-то все человечество мне видится этаким сборищем уродов. Вот я и занялся сыском, единственным делом, которое позволяет отлавливать тех, кто уродливей прочих. И справедливость тут ни при чем, мне просто так легче жить. Жить в одиночестве, в вечном отчуждении. Единственный человек, которого можно было с огромной натяжкой назвать другом, выгнал меня со службы, едва узнав о том, кто я такой.

Нет, я бы точно свихнулся без Джил. Удивительно, как еще не чокнулся О’Беннет. Я, по крайней мере, могу не дотрагиваться до человека, чтобы не знать, какой бардак творится у него в голове. О’Беннет и такого лишен».