Огонь сильнее мрака полностью

грязный весь еле стоит в чем душа держится сразу видно по следу идет как всегда ищейка верхним чутьем талант себя забудет дело раскроет сам был такой мало осталось настоящих жизнь поганая всех друзей потерял этого потерял мальчишку зато жив пусть живет простит когда-нибудь все простят сам себе не прощу а они простят зачем все это для чего

Джон выпрямился. Донахью отступил и захромал к двери.

– Надо так надо, – бросил он через плечо. – Найдем.

Тюрьма Маршалтон стояла на Собачьем острове. Это был скалистый, утлый, смертельно негостеприимный кусок суши, на котором в незапамятные времена по указу Хальдер Прекрасной поставили маяк. Маяк снабжался энергией от кристаллов и состоял из высокой башни, здоровенной лампы и защищенного чарами стеклянного фонаря. Обслуживать его полагалось раз в год.

После войны, когда о берег Собачьего острова разбился восемнадцатый по счету корабль, новое правительство вспомнило о погасшем без магической энергии маяке и велело его восстановить. Разумеется, теперь ни о каком «свете божественном» речи не шло: на вершине башни нужно было еженощно разжигать огонь, а стекла фонаря трескались после каждой серьезной бури. И требовали ремонта. Восстановление древней техники возложили на арестантов, для которых на острове специально построили барак. Шло суровое время, требовавшее суровых мер, арестантов в Энландрии становилось все больше, и самых опасных, склонных к побегу преступников все чаще ссылали на Собачий остров, который был идеальной природной тюрьмой – кусок скалы, круто обрывавшийся в ревущее море.

Сейчас, спустя полсотни лет, остров почти не изменился. Только теперь место барака заняла крепость, в которой томилось бессчетное множество заключенных.

Крепость была разделена на две равные части, носившие названия Чистый двор и Общий двор. В Чистый двор попадали те, кто мог себе позволить огромные взятки тюремному начальству. За это им разрешалось жить в отдельных теплых камерах, видеться с родными, выписывать любые товары с воли, заказывать выпивку, шлюх и опий. Можно сказать, это был своеобразный курорт для богатых – только очень дорогой и без возможности уехать.

Те, у кого не водилось денег, попадали в Общий двор. Они жили в камерах того же размера, что и богачи, но по двадцать, по тридцать человек, без воды, в холоде, грязи и духоте. Убийц и насильников сажали вместе с теми, кто попался на краже хлеба в продуктовой лавке. Женщин держали вместе с мужчинами. К больным не водили лекарей. Если начиналась поножовщина, прибегали охранники и избивали всех, кто был в камере, без разбора.

Мертвых поднимали на вершину маяка и сжигали в ревущем пламени фонаря. Каждый день покойники превращались в огонь, который указывал дорогу кораблям. Это называлось «сходить наверх». За год из Общего двора «уходило наверх» до тысячи человек.

– Это наш последний шанс, что ли? – спросила Джил.

Баркас надсадно, как чахоточный, кашлял двигателем, за кормой кипела зеленая пена. Ветер срывал верхушки с лохматых волн, раскачивал ржавое суденышко, швырял пригоршнями брызги в глаза. Джон стоял, опершись локтями на планширь, подняв воротник плаща до ушей. Было зябко и муторно.

Им полагались места в носовой каюте, но там царила особенная, ни на что не похожая судовая вонь: смесь гнилой древесины, старых, заскорузлых от грязи тряпок и креозота. Джон вытерпел четверть часа и вылез на палубу. Джил вообще не стала спускаться в каюту. Как только отдали швартовы, она распустила волосы, расстегнула все застежки на кардигане и подставила лицо морскому ветру. Сейчас она стояла рядом с Джоном у борта, улыбалась и, похоже, не чувствовала ни холода, ни качки.

– Это не последний шанс, – сказал Джон. – Просто зацепка. Но если ты про «Тайную зарю», то да, больше никого не осталось.

Джил сощурилась, завела трепещущую на ветру прядь за ухо.

– Только тот здоровенный? Который тебя чуть не угробил?

Джон кивнул.

– Только он. И вот этот, к которому едем.

Из-под туч спикировала чайка, сверкнула белоснежными крыльями. Какое-то время она держалась совсем близко с баркасом, так что был виден частокол маховых перьев и янтарный изгиб клюва. Потом углядела что-то в воде, канула вниз и тут же поднялась – отяжелев, неся в клюве серебряную полоску добычи.

– Я почитала то досье, – объявила Джил, глядя птице вслед. – Странные они. При богах стали бы монахами. А так… Без толку чудили.