— А чего ж не признать, признаю. Оба потом при свечах зубы выбитые друг другу на место вставляли в надежде, что прирастут.
— Так изба-то не сгорела? — Яра даже не пыталась скрыть довольной ухмылки, отчего лучник помрачнел еще больше.
— Обошлось. Только крыльцо подпалило, да поляну выжгло. Зато, как разобрались во всем, оказалось, что знакомец новый — парень не промах — толковый, хоть и дурной.
Хапунья разлилась тихим смехом, стараясь не тревожить рунопевца, а Возгар, фыркнув обиженно:
— Да ну вас, — отвернулся и сделал вид, что уснул.
Сна, однако, ни в одном глазу не было. Слышал, как ворочается Зимич, как посвистывает малец, как шуршит сено под рыжей воровкой. Солнце уже вовсю заглядывало сквозь щель под крышей, когда встрепенулся воин — Яра, стараясь не шуметь, соскользнула вниз и наружу вышла. Лучник сел, вглядываясь в слуховое оконце.
— Следом ступай, иль в битве всю решительность злыдни утащили? — Зимич не спал, охраняя покой Сеньки.
— Может, по нужде какой отошла. Хорош я буду — за девкой подглядывать, — буркнул Возгар.
— По нужде в плаще, с котомкой и оружием не выходят.
Действительно, все с собой забрала рыжая хапунья — и вещи, и спокойствие, что до встречи с ней в душе лучника царило. Воин стиснул зубы — Яра вновь пыталась от него ускользнуть!
Яру Возгар нагнал уже у леса. Хапунья шла скоро, перекинув через плечо вещевую котомку, спустив на плечи накидку из драконьей кожи, отчего волосы ее спорили яркостью с красным златом осенней листвы.
— Стой! — крикнул, запыхавшись, жалея, что оставил в стойле Усиня. Рыжая лишь глянула мельком, не сбавляя шага.
— Яра, да погоди ты! — наконец, нагнал, хватая за руку, разворачивая на себя. — Далече собралась?
Золотые глаза уставились с усмешкой, огненные искры озарили радужку.
— Какое тебе до того дело, наемник Возгар? — съязвили алые губы.
— Коль спрашиваю, значит есть! — рыкнул воин, не выпуская тонкой девичьей руки.
— И что, силой удержишь, иль рваным ремнем опять стреножить попробуешь? — она не вырывалась, но и ближе не шла. Стояла, гордо вздернув подбородок, да прожигая его горящим взглядом.
— Просто не отпущу, — выдохнул прежде, чем разум возобладал над действием языка.
— Нет у тебя власти решать, куда мне идти и что делать, — вновь сдерзил непокорный рот, обнажая ровные зубы не в улыбке ласковой, но в лютом оскале.
— Да помолчи ты, непокорная! — рявкнул, притягивая к себе, сгребая в охапку и впиваясь в губы — упрямые, своевольные, пылкие, как вся она.
Стукнули девичьи кулаки в широкую богатырскую грудь, впились ногти острые в плечи под рубахой, прикусили зубы край наглого языка, но держал Возгар крепче капканов, стискивал в объятьях так, что сама Доля вырвать из них не смогла б, и сдалась Яра. Первыми обмякли ладони, не яростной битвой, но ласкою отвечая на хватку неистовую, после поддались губы, принимая и одаривая негой в ответ, а затем и все тело девичье прижалось податливо, не противясь более хотейкам мужским.
И стояли они, позабыв как дышать, другого мира на двоих не ведая и не желая, и спутывал соленый ветер Фьордов волосы — угольно черные Возгаровы с огненно рыжими Яры. И колесница Солнца, восходя в зенит, освещала союз, равного которому мир не видывал больше сотни лет…
Оторваться от губ Яры было сложнее битвы с десятком злыдней. Тягучая жаркая сладость разжигала пламя внутри Возгара. Спутанные игривым ветром рыжие волосы проступали в черноте мужских косм разгорающимся огнем, дремлющим до поры в тлеющих углях. Потеряв счет времени, отринув прочий мир, они то боролись, то уступали друг другу, поочередно признавая и первенство, и поражение, вбирая ласку и нежность, пробуя боль и страсть, будто впервые. И стало бы жухлое осеннее поле их первым ложем, если бы не раздражающе громкий женский окрик:
— Сенька! Куда тебя драконье племя унесло?! Лишь бы баклуши бить, да ворон считать, а кормилице родненькой помогать и не думает! Что взять со столичных деток? Небось, там, в Бабийхолме, тяжелее ложки и в руках ничего не держал….
Возгар с Ярой одновременно обернулись к голосящей на весь стад бабе. Несправедливость поклепа на только что прибывшего сироту отозвалась в сердцах их праведным гневом. На окраине поля, там, где Виданин плетень отмечал край стада, стояла старуха. Неопрятные седые космы скрывали половину лица, а неприкрытая часть скалилась беззубой ухмылкой и щурилась, вглядываясь в даль. В костлявых пальцах громкоголосная теребила край окровавленного фартука.
«Бергена кровь», — понял Возгар, вмиг возвращаясь в мир, где друг мыкался меж жизнью и смертью. Посерьезнело и Ярино лицо — раскрасневшееся от поцелуев оно на глазах бледнело, гасли в глазах янтарные искры и слабели руки, сомкнутые в объятье на шее воина.
— Чего блажишь на всю округу?! — наемник подбоченился и шагнул вперед, прикрывая Яру от бабкиного взгляда. — Почивать мужичонка лег, умаялся с дороги. Могла бы и уважить последнего-то в роду.
Рыжая за спиной хмыкнула и поддакнула:
— Такие младые годы, а столького нагляделся Есень ваш…
