И во взгляде этом содержалось больше благодарности, больше слов, чем было высказано до сих пор. В самом деле, разве может язык, пусть даже такой совершенный, как язык эльдар, подобрать правильные, подходящие слова, чтобы выразить благодарность за любовь и заботу? За то, как болит и обливается кровью братское сердце при взгляде на сестру? За все то, что он делает для нее, и еще сделает в будущем? Нет таких слов, а те, что есть, никогда не отразят полноту эмоций. Поэтому теперь Лехтэ просто протянула руку и сжала пальцы. И светло улыбнулась.
— Как хорошо, — прошептала она, глядя по сторонам.
Все, буквально все, на что падал взгляд, поражало своей красотой и гармонией. И эти яблони, усыпанные крупными белоснежными цветами. Такими душистыми! И этот плед на ногах с легким растительным орнаментом по краям. Она сама его вышивала долгими летними вечерами, когда нужно было хоть чем-нибудь занять руки. Хотя бы руки, если уж не получалось занять голову. Но вот рисунка она тогда и сама не замечала, как это ни странно. Только сейчас по-настоящему увидела. И удивилась.
А еще, конечно, вон тот забор. Чуть покосившийся под недавним напором камней и воды. Теперь камни убраны, но выровнять его пока не успели. Но до чего хорош! Так бы любовалась и любовалась.
Тут со стороны улицы послышались шаги, калитка распахнулась, и в сад Лехтэ вошел Арафинвэ. Увы, но приветствовать его должным образом она не могла. Но тот, кажется, и сам все понимал, потому что поспешил сделать предостерегающий жест, чтоб не вставала.
— Alasse, — поприветствовал он. — Как твои дела?
— Alasse, — улыбнулась Лехтэ в ответ. — Гораздо лучше. Выздоравливаю быстро.
— Так уж и быстро? — поднял брови король, а в глазах его зажегся лукавый огонек. Было видно, что и сам он рад тому, что предстало его глазам.
— Конечно, настолько, насколько это возможно, — поправилась Тэльмиэль. — Я могу уже улыбаться и говорить, и петь, и слушать пение птиц. А совсем недавно даже дышать не могла. Однако…
Тут она погрустнела, и тень печали снова легла на чело. Арафинвэ нахмурился и сделал было движение вперед.
— Я в порядке, — заверила его Лехтэ. — Вот только на фэа все еще тяжело. Вот здесь, в том самом месте, где бьется сердце. Понимаешь…
Как объяснить, что есть та печаль, которая будет с ней навсегда, и никакие отвары не смогут ее убрать, или притупить боль? Печаль, которую навевают мысли о прошлом? О счастье, которое она потеряла, о любимых глазах? Как все это объяснить?
Но король понял. Может быть, потому, что и сам испытывал нечто подобное?
— А нужно ли нам забывать? — спросил он серьезно, глядя Лехтэ в глаза. — Лишь благодаря нашей памяти мы те, кто мы есть. И, как бы ни было тяжело, именно она придает нам сил. А иначе ради чего жить?
Оба замолчали, думая над собственными словами. Пытаясь смириться с ситуацией, не заглядывая в будущее. Найти себя. Не самая легкая в этом мире задача. Как река, которой предстоит проложить новый путь. А ничего не поделаешь — надо. И берега каменисты. Но, конечно, эльдар куда сильнее реки. И она найдет, за что уцепиться. И справится. Конечно, справится. Сможет дальше жить.
Перед глазами Лехтэ, словно отрывок из волшебного, дивного сна, предстало видение. Вот распахивает она дверь, а на пороге стоит Атаринкэ. Бледный, взволнованный. Вот она закрывает лицо руками, говорит что-то. А муж кидается к ней, обнимает. Дождалась? Нет, дождется в будущем. Надо только чуть-чуть потерпеть, чтоб прошло время. Ровно столько, сколько отмерено им судьбой, ни больше, ни меньше. И тогда увиденное случится. А пока пусть сияет ей огонь. Огонь надежды. Словно лучик от свечи в кромешной тьме.
Они молчали, и в молчании этом было больше гармонии, больше поддержки и понимания, чем во всех словах мира.
— Поправляйся, Тэльмиэль, — сказал Арафинвэ. — Очень рад за тебя. За вас обоих.
— Спасибо, государь, — отозвалась Лехтэ.
Арафинвэ, сжав плечо ее на прощание, ушел. А брат, сходив в дом за арфой, сел поблизости, под одним из деревьев, и заиграл.
Заиграл тихую, лиричную, напевную музыку. Под которую так хорошо кружиться, хоть одному, хоть с кем-то в паре. Весной, когда белый цвет облетает с листьев, оседая на платье, на волосах, на руках и ресницах. Музыка льется, обнимает и обвивает. И они кружатся, глядя друг другу в глаза, и в целом мире нет никого счастливей. Нет, и не было никогда.
Снова встало перед глазами видение. Атаринкэ обнимает ее, говорит что-то. А потом подхватывает и несет в спальню. И в распахнутое окно видны сады. Чудятся или нет? Цветут, вот как сейчас, и аромат окутывает, плывет, проникая в каждую клеточку. И дарует наслаждение и утешение. И даже если это всего лишь сон, то это самый красивый, самый чудесный и желанный сон на свете.
***
