Помнится, в детстве, наслушавшись посвященных Иил чарующих звуков, Ллоэллин уходил в часовню Энэ, падал на колени перед ее алтарем и горько плакал. Он спрашивал богиню, за что она так не любит своих детей, почему создала их такими беспомощными и уязвимыми. Но Энэ всегда оставалась безмолвной. Говорят, даже в Храме давно не слышали ее голоса, куда там ему, никчемному ребенку. Но несмотря на это, Ллоэллин любил бывать в ее часовне. И чем старше он становился, тем сильнее стремился туда душой. Ведь это было единственное место в поместье, где он мог чувствовать себя свободным. Открыто плакать, не боясь получить за свои слезы побои, открыто говорить то, что думает. Частенько он сидел перед алтарем и делился с богиней своими мечтами, мыслями, просто произошедшими за день незначительными, но важными для него событиями.
Он чувствовал себя здесь настолько уверенно, что порой даже высказывал совершенно крамольные мысли, за которые, узнай о них кто посторонний, его вполне могли бы забрать в Храм. Так, он жаловался Энэ на несправедливость устройства Сезона Выбора. Он спрашивал у нее, почему Выбор разрешено делать только женщинам и Старшим, а мужчинам из Младших родов остается лишь ждать и совершенствовать свое воинское искусство в надежде на то, что именно на них обратят внимание выбирающие.
Да, были и такие, как санэ Норолонн, кому специальным решением Верховного Настоятеля присваивалось право Выбора. Но их были единицы, тогда как основная масса Младших-мужчин имела весьма призрачные шансы на вступление в брак. Ведь Старших родов было намного меньше, чем Младших. К тому же Старшие всех своих детей, кроме наследников, с детства отдавали в Храм. Ну а если какой-нибудь из Старших родов пресекался, из Храма присылали мага нужной стихии, и он принимал имя угасшего рода.
Впрочем, очень быстро вопрос о несправедливости церемонии Выбора потерял для Ллоэллина значение. Ведь какие бы изменения в ритуале ни произошли, его собственные шансы все равно оставались бы нулевыми. Он был настолько никудышным воином, что вряд ли мог заинтересовать хотя бы кого-нибудь. Темы его разговоров с Энэ стали другими, но искренняя открытость, с которой Ллоэллин общался с богиней, осталась прежней.
С тех пор, как дом покинул старший из его братьев, Танналлиил, и до того дня, как он вылечил Сю-ю-ла, Энэ была его единственным другом и собеседником, и у Ллоэллина не было от нее секретов. Он рассказывал ей о своем даре исцелять, о том, какое счастье для него видеть результат своей помощи и о том, как его обижают кузены и братья. А еще о домогательствах мужа сестры, напугавших его перед самым отъездом в Масэру.
Милостивая Энэ! А он ведь за время Сезона и думать об этом забыл. Все мечтал вернуться из столицы в поместье. И пусть его статус в доме изменится до уровня Низших, но ему хотя бы не придется ежедневно глотать пыль, лежа на Арене. Как бы дома его не ждало унижение похуже выслушиваемых в столице оскорблений…
Нет-нет. Об этом тоже сейчас лучше не думать. Зачем заранее питать такими мыслями страх? Придет время, и страх сам заявит на него свои права. А пока…
Ллоэллин воровато оглянулся (хотя он и был уверен в том, что в этой части дома сейчас никого нет и быть не может, осторожность была в него вбита накрепко), закатал правую штанину и отвязал от лодыжки кошелек со своим сокровищем. Это была маленькая, меньше ладони, картонка с изображением его личного идола, его второго после Энэ божества… С картонки на него привычно сурово смотрел сам Капитан Хранителей, вир Энар Имерта.
Когда-то, еще будучи наивным подростком, не пережившим ни одного Сезона, Ллоэллин услышал о доблести и справедливости тогда еще совсем молодого огненного Хранителя и избрал его своим кумиром. Долгими холодными ночами, лежа без сна в своей постели, он мечтал о том, что когда-нибудь станет таким же сильным воином, как вир Имерта… как Энар. И пусть Младшие почти никогда не становятся Хранителями, но в этих мечтах Ллоэллин видел себя Хранителем, сражающимся плечом к плечу с Энаром.
Много позже, убедившись в собственной несостоятельности как воина, да и просто как Высшего, Ллоэллин вспоминал Энара в минуты отчаяния, думал о его силе и стойкости, и это помогало ему переживать самые темные дни.
А четыре цикла назад во время одного из Сезонов Ллоэллин нашел на Арене вот эту картонку. Он знал, что изображения Хранителей – как прошлых, так и настоящих – печатают на таких вот карточках и продают в столичных лавках. С замиранием сердца, надеясь и не веря в свою удачу, переворачивал он тогда свою находку. С картонки, сурово хмуря брови, на него смотрел рыжеволосый воин. Его необыкновенно теплого янтарного цвета глаза были сощурены, губы сжаты в тонкую линию, а вся его поза выражала напряжение и решимость. Глядя на это изображение, Ллоэллину казалось, что вот сейчас воин схватится за меч или призовет на помощь магию своей стихии и кинется в бой. Не тот показушный бой, что происходит на любом Соревновании, но бой истинного Хранителя – на жизнь или смерть. За жизни доверившихся ему людей.