– Сражение, – повторил Джакомо. – За свои девятнадцать лет жизни я потратил почти каждое мгновение на то, чтобы стать лучшим в мире экспертом по отвлечению предполагаемых бойцов от их жестоких стремлений или если это не удастся, то просто смыться подальше от кулаков, когда они начнут ими размахивать.
– Уклонение не всегда срабатывает, – закончил мысль Халид.
– Да. – У него слегка дрожали руки, когда он вытирал лицо Халида, но Халид любезно промолчал об этом. – И когда я чувствую, что мышеловка вот-вот захлопнется, я будто снова оказываюсь в той больнице. Беспомощный. А над ухом дышит отец Бернардо. Это… – Он со вздохом отступил назад, опустив кисть. – Неважно. Все будет так, как будет. Ты будешь играть со мной, а я с тобой, и мы уедем из этого города с несколькими тысячами флоринов в кармане.
У Халида задергалась мышца под глазом.
– Ты закончил?
– Да. А, с твоим лицом?
– Да. – Халид открыл глаза, наблюдая, как Джакомо любуется своей работой.
– Как новенький, – сказал он. – Никогда не подумаешь, что двенадцать часов назад ты был на пороге смерти. Но маскировка – это только часть дела, понимаешь? А в остальном, ты же помнишь, что я тебе говорил?
– Взгляд и голос. Я помню, – откликнулся Халид. На мгновение в его темных глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление или тревогу, но тут же исчезло. – Знай, что ты неплохой учитель.
Внезапно у Джакомо сдавило горло, эмоции грозили задушить его.
– Ты ведь будешь осторожен, правда? – спросил он.
Халид был совсем рядом.
– Мне скоро пора ехать в Палаццо, – сказал он. – Но у нас еще достаточно времени.
Сердце Джакомо билось так громко, что Халид наверняка слышал его стук.
– Правда?
– Да, – ответил Халид. – Потому что теперь учителем буду я. И твой урок начинается прямо сейчас.
Ситуация висела на волоске, но пожар в типографии Непи, по крайней мере, пощадил остальную часть Ольтрарно. В тусклых рассветных сумерках повсюду виднелись опрокинутые ведра, мокрые одеяла, лужицы воды и одна-единственная сломанная лестница – свидетельства усилий соседей, пытавшихся спасти свои дома и магазинчики.
Уцелела только лишь восточная стена типографии. А от остального дома остались обугленные деревянные балки и осыпавшаяся штукатурка. Крыши не было, осколки терракотовой черепицы валялись на земле. В воздухе клубился дым, и Сарра наблюдала, как эти черные облака уносятся в небо и рассыпаются на хлопья пепла, покрывая все вокруг слоем серой грязи.
Тяжелые шаги Пьетро гулко зазвучали в обугленных развалинах их дома. Он топтался вокруг останков печной трубы, с ног до головы перепачканный сажей.
– Хорошая новость, – сказал он. – Нет больше того уродливого одеяла, которое подарила тетя София.
– Маленькие радости.
– Маленькие, говоришь. – Он помедлил. – Полагаю, станок…
Сарра бросила взгляд на то, что теперь смело можно было назвать дровами. Прочный каркас печатного станка возвышался на пепелище – слабое напоминание о мощном механизме, которым когда-то был. Но станина была расколота в трех местах, а сам пресс представлял собой беспорядочное месиво из покрытого копотью металла. Несколько буквенных блоков каким-то образом уцелели в пламени, они валялись среди обломков, поблескивая, словно драгоценные камни для охотников за сокровищами. Но в целом…
– Ему конец, – сказала Сарра. От этих слов и от пепла, витавшего в воздухе, у нее перехватило горло.
Пьетро воспринял это со свойственной ему непоколебимой стойкостью, распрямив широкие плечи, он глубоко вздохнул.
– Что ж, – сказал он. – Печально.
– Есть один старый бондарь [39] в Сан-Фредиано, – с жаром сказала она, немного отчаянно. – У него почти нет клиентов, и он ищет, кому бы отдать свою мастерскую. Мы могли бы устроиться там и начать конструировать новый печатный станок…
Пьетро обхватил ее за плечи, притянув к себе, и тут все поплыло у нее перед глазами. Сарра закрыла глаза и почувствовала, что больше не может сдерживаться.
– Прости меня, – прошептала она. – За станок. За папу. За все.
Он отодвинулся, чтобы взглянуть на нее.
– Сарра. Моя сестра, отец и крестная были мошенниками, – сказал он, и, к его чести, его укор прозвучал мягко, в нем не было и следа горечи. – Даже если папа и опасался впутывать меня в темные делишки, корабль давно уплыл. – На губах Пьетро промелькнула грустная улыбка. – Ты знаешь, как сильно испугала его смерть синьоры Челлини. Он хотел, чтобы мы были в безопасности. Если бы он мог завернуть нас в шерстяной платок и убрать на полку, он бы так и поступил. Но он знал, что ты создана для такой жизни, поэтому твое обещание стало лучшим выходом из положения. – Он дернул ее за косу. – В конце концов, отец ведь просто хотел, чтобы ты была счастлива. Он бы тебя понял.
Она не привыкла, чтобы Пьетро говорил так много и сразу.
– А как же ты? А типография? – спросила она. – Разве ты не должен быть счастлив?
Пьетро криво ухмыльнулся.
– Послушай. Когда все это закончится…
– Сегодня вечером.
