— Пожалуй, сейчас и ты мог бы выпить. Отсюда я как-нибудь доведу машину, — предложил Саарела.
— Нет уж. С тобой мы все еще замерзнем, чего доброго, — возразил Кеттунен.
— Ты пойдешь во вторник на курсы шведского языка? — спросил Раймо у Хейккинена.
— О-ох-ох!.. — тяжело вздохнул тот, позевывая. — Когда целыми днями вкалываешь на конвейере, а потом еще надо идти туда и долбить: «Det här är еп bil» [5] — так просто в глазах темнеет.
— Да, уж очень тупое занятие. Наденешь наушники, слушаешь пленку и бубнишь себе под нос, — вспомнил Раймо и тоже стал зевать.
— А ты пойдешь? — спросил Хейккинен.
— Я все-таки хоть несколько раз еще схожу.
— Может, хватит? Достаточно знать несколько слов: «спасибо», «пожалуйста», а когда-нужно, ввернешь словечко покрепче — и все ясно, — засмеялся Хейккинен и заглянул в горлышко бутылки.
— Учиться через силу вредно для здоровья. Может выйти, как с Топи Риконеном, — вспомнил Саарела.
— А что с ним случилось?
— Он тоже решил во что бы то ни стало выучить шведский язык. Достал книги, пластинки и стал зубрить. Дни и ночи твердил да перетверживал. А однажды в субботний вечер отправился в какой-то парк на окраине города и там в пустынной аллее принялся строгать и кромсать финским ножом толстенную елку. Обкромсал ее всю кругом до того, что еще немного, и ель рухнула бы, но тут явились полицейские и отвезли Топи в лечебницу. Там он даже своего имени не мог вспомнить. Они начали его исследовать, таскали по разным больницам, пока он как-то ночью не удрал от них домой в Финляндию.
— Тяжелый случай, — проговорил Раймо и, запрокинув голову, пустил кверху струю дыма. Он сидел, тревожно глядя на проносящиеся мимо пейзажи, как будто искал подходящее место, чтобы сойти и отдохнуть. Но машина мчалась все дальше, мимо маленьких холмов с березовыми рощицами, мимо лужаек, садиков и песчаных карьеров. Мало-помалу разговоры и смех в машине стихли, парни угомонились и только смотрели на дорогу, чему-то улыбаясь про себя или позевывая. С погасшими лицами подъезжали они к Гётеборгу. Город показался вдали, он все рос и рос, и вот уже дома и улицы замелькали вокруг них. Вид прохожих и мчащихся навстречу машин вырвал их из цепких пут дремоты.
Однажды вечером, когда Раймо собирался в гости к Ярвлненам, к нему вдруг явился Андерссон за квартирной платой. «Еще ноябрь не кончился, а он, дьявол, уже спешит содрать за декабрь», — подумал Раймо, доставая из кармана бумажник. Андерссон стоял у порога, похожий на церковного служку, в черном сюртуке и при галстуке, съехавшем несколько набок. Он что-то говорил, и Раймо кивал головой на его слова, разобрав только, что речь шла о погоде. Затем хозяин потрогал батарею, посмотрел на стены, вышел в коридор и постучал в дверь к девушкам, жившим рядом за стеной, но там было тихо. «Где же эти девушки пропадают, что их так редко видно?» — подумал Раймо.
Как-то раз младшая из девушек зашла и попросила Раймо посмотреть у них кран, из которого все время капало. Раймо повертел его и так и сяк, но без ключа не смог исправить. В это время девушка сняла бигуди и встряхнула распущенными волосами. Раймо взглянул на ее разобранную постель и ушел к себе.
Влажный, пропитанный туманом воздух пахнул в лицо Раймо, когда он вышел на улицу. Взглянув на часы под первым уличным фонарем, он направился к остановке. «Поеду на шестерке, не надо делать пересадку в центре». Удивительно, как беззвучно эти люди просачиваются в вагон, сидят как замороженные, устало глядя в окна. Капли дождя липко держатся на стекле, лишь изредка, словно нехотя, стекая вниз. Дождь моросит уже целую неделю не переставая. В центре Раймо проводил взглядом улицу, на которой жил Лахтела. Черт побери, на той неделе опять надо идти к нему пьянствовать. Он звал на День независимости и велел тащить к нему всех финнов, знакомых и незнакомых. Пусть хоть прямо с улицы, лишь бы только были финны. Тоже мне Иисус Христос нашелся. Хорошо, конечно, что он не крохобор и не стесняется быть финном. Так и в газетах о нем писали — он показывал вырезки: «Выставка финского художника». К нему можно было бы ходить и чаще, но каждый раз у него такой кагал собирается, что и поговорить невозможно.
От центра до нового жилого района Бергшё пришлось ехать еще полчаса; наконец трамвай заскрежетал, описывая круг, и Раймо высунулся из окна, стараясь разглядеть указатель с названием улицы. Однообразные ряды домов виднелись поодаль, на скалистом бугре. Одинаковые окна и балконы — до бесконечности. От остановки к домам, по асфальтовой дорожке плелись вереницей женщины с тяжелыми сумками в руках; они поднимались по лесенке на бугор и разбредались в разные стороны.
Раймо посмотрел им вслед, потом стал под фонарем разглядывать план, который начертил ему Ярвинен. Они живут на четвертом этаже. Подслеповатые, неприветливые подъезды. Унылые, тесные лестничные клетки, серые стены, такие же промозглые, как этот ноябрьский вечер.
