Раймо сидел свесив голову и слушал голоса товарищей, все больше сливавшиеся в общий гул. Время от времени он поднимал лицо кверху, шевелил губами, словно собираясь что-то сказать, вздыхал и, широко раскрывая глаза, пытался уяснить, о чем говорят другие. Когда же Хейккинен взял его за локоть, он послушно встал и дал себя увести, слабо держась на отяжелевших, подгибающихся ногах. Кое-как они миновали переднюю, спустились по лестнице вниз, а затем через грязный двор выбрались на улицу.
Финская трущоба — так жители квартала называли стоящий на скале деревянный дом, хотя из десяти его квартирантов лишь трое были финны. Шведы, жители окрестных домов, предпочитали видеть это одинокое, ветхое строение издали и не вмешивались в жизнь его обитателей, разве что бросят иногда неодобрительный взгляд и скажут осуждающее слово. Мол, опять там весь дом в темноте или опять у них всю ночь горел свет в окнах. Жильцы чистеньких, вылизанных изнутри и снаружи домов приклеивали всему необычному и своеобразному ярлыки, по возможности обобщающие и обличительные — это помогало им подняться еще выше в собственных глазах и лишний раз убедиться, что они живут лучше других.
В комнате на третьем этаже, под самой крышей, лампочка горела всю ночь. Раймо спал поперек кровати, а Хейккинен свернулся калачиком на полу, подложив руку под голову. Саарела лежал в опрокинутом на спинку кресле, протянув руку за откатившейся в сторону пивной банкой. Проснувшись, Раймо уставился сперва на ярко пылающую под потолком лампу, потом увидел новые занавески с цветочками. Когда Анья в первый раз побывала у него на квартире, она сорвала старые грязнозеленые занавески, съездила в город, купила материи и В тот же вечер сшила и повесила на окно эти новые.
Раймо поднялся и сел на кровати. Хейккинен беспокойно зашевелился на полу, потом поднял голову и вскочил.
— Вот это жизнь, черт возьми! — проговорил он, потягиваясь и зевая.
— Я чувствую только горечь во рту, — сказал Раймо, потирая виски.
— У тебя водка есть?
— Вон там бутылка.
Хейккииен взял бутылку и, запрокинув голову, хватил из горлышка.
— Ух, хороша! Пусть свенссоны завидуют.
— У тебя голова болит?
— Маленько есть.
Хейккинен закурил, подошел к окну и вдруг, словно вспомнив о чем-то, поморщился:
— Ах, черт, теперь начнется!..
— Что еще? — спросил Раймо.
— С этого месяца начнут вычитать у меня алименты прямо из получки.
— Какие еще алименты? — спросил Саарела.
— Да, понимаешь, у меня же в Финляндии бывшая жена и дети.
— Так ты еще бывшую жену должен содержать?
— Деньги-то на детей пойдут, — сказал Хейккинен.
— Черта с два. Баба будет пропивать твои деньги с хахалями. Поди проверь отсюда, — сказал Саарела, отхлебнув из бутылки.
— Не надо, ребята, ругать мою бабу. Она хорошая девушка.
— Чего ж ты с ней развелся?
— Угораздило меня как-то раз связаться с одной потаскушкой, в парке ее подцепил. А она, стерва, пойди потом да и расскажи все моей женке. Ну, жена расстроилась, побежала к судье — вот и вся недолга.
— Неужели она с одного раза настолько расстроилась? — спросил Саарела.
— Да тут все так обернулось, что ей стало невмоготу. Словно все нарочно старались обидеть ее побольнее. Эта шлюха на суде встала, расставив ноги и говорит: «Конечно, был! И сношение имел! И все как полагается. А как же!..»
— Поедем в город пиво пить, — предложил Раймо.
Они доехали на трамвае до вокзальной площади и пошли по направлению к центру.
— А то, может, зайдем к Кеттуненам, Юулиску подразним? — спросил Саарела.
— Нет, бог с ней, как-нибудь в другой раз, — отмахнулся Хейккинен.
— Хоть бы пришла уже настоящая зима, — сказал Раймо.
— Жаль, что тебя Fie было здесь прошлой зимой. Снег валил и валил без конца, шведы не успевали расчищать улицы.
— Ишь ты, какой-то пижон помчался на «мустанге».
Раймо шагал впереди товарищей. Выйдя на Авеню, он остановился и стал делать знаки своим.
— Смотрите, тут какая-то демонстрация!
— Что за черт, по какому случаю эти свенссоны вышли на улицу? — недоумевал Хейккинен.
— Их тут, верно, не одна тысяча.
— Братцы, это демонстрация в поддержку Вьетнама.
— Смотрите, красные флаги!
— Пошли, что ли, присоединимся и мы к ним? — предложил Саарела.
Хейккинен пожал плечами:
— Они, черти, нашего брата и на демонстрацию не зовут.
— А как их много. Внушительное шествие.
— Могли бы объявить на «Вольво», и наши двинулись бы.
Красные флаги развевались на ветру, трепетало пламя факелов, над головами людей колыхались белые картонные щиты. Время от времени колонна останавливалась как по команде и мощные возгласы раздавались над улицей торговых дворцов.
— Что они кричат? — спросил Хейккинен.
— Черт возьми, не мешало бы сделать хоть несколько плакатикор по-фински.
— Ладно, пошли пиво пить.
Они вошли в маленькое пивное кафе.
Раймо подошел к стойке, заказал пиво на всех и сел за столик, молча слушая разговор товарищей.
— Вон пошел югослав, — сказал Хейккинен.
— Я встречал хороших югославов, — сказал Саарела.
— Да ну их, я считаю, все они воры и жулики.
— У меня они ничего не украли.
