— В прошлом году я был на торжественном вечере в честь Дня независимости, организованном обществом «Суоми», и там выступал с речью секретарь посольства. Он придавал исключительно важное значение общественной работе, направленной на то, чтобы облегчить приживание и адаптацию переселенцев, но, сказал он, «естественно, это не окончательное решение проблемы переселенцев, являющейся предметом нашего пристального изучения…»
Пелтола встал, пошатываясь, и уставился на Хаапала с недоумением, переходящим в возмущение:
— Черт возьми! Что за персона, что за проповедник этот Хаапала? Зачем мы его слушаем? К чертовой бабушке!
— В Финляндии таких господ-проповедников хватает, — заметил Хейккинен.
Пелтола схватил Лахтела за лацканы пиджака:
— Говори ты! Ты лучше разбираешься в этих делах. Товарищи! Внимание. Сейчас он скажет речь.
Лахтела вспрыгнул на стол.
— Нас тут больше ста тысяч рабочих с севера Финляндии — из Кайнуу, из Похьянмаа, из Лапландии и Северной Карелии. Все мы подались сюда потому, что там, в Финляндии, нас хотели поставить на колени. А теперь мы видим, что и здесь нас унижают. По сравнению со шведами мы бесправны.
Хейккинен захлопал в ладоши и крикнул:
— Браво! Говори дальше! Послушайте его, братцы!
— Итак, мы роботы, безгласные и бессловесные создания, которые не раскрывая рта трудятся, повышая благосостояние и национальное самосознание шведов. И нас не только эксплуатируют физически, но и подавляют духовно, обрекая триста тысяч человек на языковую изоляцию. О, проклятье, что за полуязычное племя из нас выйдет, ведь мы уже сейчас не говорим ни по-шведски, ни по-фински, а на каком-то жалком жаргоне, на суррогате языка, пригодном для покупок и кабацкого общения. Лишь десять процентов наших финских детей, заканчивая обязательное четырехлетнее училище, поступают в гимназию, а из шведских ребятишек — почти восемьдесят процентов. Ведь дело же, черт возьми, не в природной умственной неполноценности финских ребят! Мы — свидетели того, как в этой стране рождается особая классовая прослойка — грубые финские разнорабочие. Придите же, черт бы вас побрал, демагогические радетели финской культуры, и посмотрите, как триста тысяч финнов деградируют духовно…
— Так ведь и я же об этом… — заикнулся было Хаапала.
— Молчать, когда Лахтела говорит! — цыкнул на него Саарела.
— Шведские рабочие воспитаны в стремлении к зажиточности, обеспеченности, им надо иметь свой автомобиль, дачу, проводить отпуск за границей. Они дисциплинированные члены профсоюза и партии. У них не спрашивали, допускать ли сюда иностранную рабочую силу, и поэтому не удивительно, если они косо поглядывают на нашего брата, а порой, когда очень обозлятся, за бутылкой ругают переселенцев, которые работают, не щадя сил, да еще хотят получить какую-то долю социальных благ. Если бы шведские рабочие могли сами решать на каждом заводе, брать или не брать на работу иностранцев, они, может быть, и не стали бы возражать против нашего брата, возможно, они смогли бы даже считать нас товарищами. Но ведь у них не развито чувство товарищества даже между собой. Они пресмыкаются перед хозяевами. Хотелось бы показать им, что значит солидарность! Пойти бы трехсоттысячной колонной в Стокгольм и заявить громко, во весь голос, о своих нуждах и правах, чтобы шведы увидели, что значит единство и сплоченность!..
Хейккинен засмеялся в своем углу:
— Пойти по улицам с пением псалмов!
— Ребята, дайте досказать! — возмутился Лахтела. — Нет, черт возьми, если мы сплотимся, они не смогут больше подавлять нас! А что делают шведские рабочие? Они заискивают и пресмыкаются перед хозяевами, чтоб их только не уволили с работы, а потом надевают выходной костюм и отправляются играть в лото или смотреть на стадионе футбол, а нет, так надраивают до блеска свою машину или копаются на своем дачном участке. Первого мая они маршируют по улицам и поют «Интернационал», но как только прогудит фабричный гудок — они тише воды и ниже травы.
Ярвинен наклонился к забившемуся в угол Пелтола и воскликнул:
— Кончай, Лахтела, Пелтола плачет.
Лахтела махнул рукой и продолжал:
— И почти все они считают, что Финляндия бедная страна, потому что нас так много понаехало сюда на заработки. А раз мы бедны, то, стало быть, мы и глупы. Черт возьми, Финляндия, конечно же, и вправду бедна, если она не может принять обратно полтораста тысяч своих рабочих! Каждый из нас, конечно же, поехал бы туда с радостью, если бы там был гарантирован постоянный заработок. Каждый год в Финляндии какой-нибудь министр произносит речи о том, что, дескать, через пару лет нам будет нужен каждый работник и все финны смогут вернуться на родину. Это они уже десять лет обещают, но не нашлось пока такого министра, который сумел бы обеспечить всех работой и жильем. Ну а теперь можете тут сражаться, а я убегаю к себе на чердак, — закончил Лахтела, хлебнул из бутылки и скрылся.
