Я прижимаюсь к ней, как в детстве, когда она утешала меня. Она плачет, все ее тело сотрясается. Я не знаю, что делать, как ее успокоить, глажу по голове, вытираю щеки, впервые мне приходится самой утешать кого-то, а не наоборот, и надо же, чтобы это оказалась Мима. Я не знала, что можно так чувствовать чужое горе. Не знаю, что делать с этой болью, мне хочется выбросить ее вон, возвратиться в прошлое, вернуть дедулю и Мимину улыбку. Я готова на все, чтобы ей стало лучше, не только для нее, но и для меня: не могу представить, что она не оправится и ее тоже не станет. Я не вынесу, если однажды придется обходиться без нее.
Я встаю и протягиваю Миме чашку с кофе. Она немного успокаивается, вдыхает его запах, закрыв глаза. Я даю ей тартинку. Она прижимает меня к себе.
– Спасибо, дорогая моя девочка.
– Я не положила сахара, хочешь кусочек?
– Не за кофе я тебя благодарю. А за твою любовь. Ты уже все поняла, ты знаешь, что это единственное лекарство от горя. В конечном счете главное – найти себе место в сердцах других и принимать людей в свое. Ты особенная, моя дорогая. У тебя эмоции идут впереди рассудка, никогда не теряй этого.
Я стараюсь не заплакать, но Мима мне не помогает.
– Спасибо. Все-таки я не уверена, что хочу быть особенной. Мама говорит, живется легче, когда у тебя нет сердца, – может быть, она права. По крайней мере, если ты никого не любишь, то никого не теряешь и тебе не бывает грустно.
Она улыбается, я уже думала, что это никогда не случится.
– Моя дорогая, лучше я буду страдать до конца своих дней, потому что твоего дедушки больше нет, чем я бы не встретила его вовсе.
– Но если бы ты его не встретила, тебе сейчас не было бы грустно.
– Мне было бы грустно, что я его не встретила.
– Откуда тебе знать, ведь ты бы его не встретила?
– Поймешь, когда подрастешь.
Ненавижу эту фразу, ею пользуются взрослые, когда им нечего сказать. Я надеюсь, что Мима права и это хорошо, что я такая, а то иногда мне кажется, сердце занимает все место в моем теле, неудобно дышать.
Сейчас8 августаЭмма17:06
Целая стена бывшей папиной комнаты занята видеокассетами. Дедуля был фанатиком кино. В начале каждой недели, когда приходил журнал с телепрограммой, на который они с Мимой были подписаны, он отмечал интересные фильмы. Он включал видеомагнитофон на отложенную запись, вырезал из журнала аннотацию с фотографией и вкладывал их в коробку от кассеты. На корешке он писал название фильма и номер. После этого протокол был почти завершен. Дедуле оставалось открыть черную тетрадь на странице с той буквой, на которую начиналось название фильма, и добавить его и его порядковый номер в список. Тетрадь – и полки – содержали несколько сотен фильмов, некоторые были без начала или без конца несмотря на то, что дедуля выставлял время записи с запасом. Помню, как он бранил окаянную рекламу, которая задерживала программы.
На самой нижней полке кассеты поменьше были расставлены по годам. Я беру 1996.
– Ты знаешь, что это? – спрашиваю я Агату.
– Дедулины видео. Помнишь, он вечно все снимал своей видеокамерой?
