На зорьке возле камышей показалась лодка с двумя рыбаками — стариком и молодым. Кроме ножа у пояса, Никонов никакого оружия не имел. Услышав болгарскую речь, он негромко окликнул рыбаков. Они так перепугались, что чуть не опрокинули лодку. Лейтенанту пришлось несколько раз перекреститься, доказывая, что он русский, а не черт и не турок.
Рыбаки завели лодку в камыши, втащили в нее Никонова, раздели, обмыли, растерли своей одеждой и, велев ждать на этом же месте, уплыли в деревню. Вернулись часа через два, привезли в горшках, укутанных в овчину, горячую похлебку, жареное мясо и баклагу с вином. Накормив лейтенанта, они велели ему сидеть в камышах до вечера и ушли на рыбалку.
С наступлением темноты лодка подошла снова, вместо старика на веслах сидел крепкий пожилой болгарин. Никонов в костюме лег на дно лодки, и рыбаки погребли вверх, договорившись, что если столкнутся с османами, то Никонов снова уплывет в камыши.
Перед рассветом обнаружил их казачий патруль. При звуках русской речи лодка тотчас направилась к берегу. В ней сидело два болгарских рыбака, а на дне ее, как показалось кубанцам, лежал голый черт. Он сел и заорал по-русски:
— Чего уставились, казаки? Я лейтенант русского флота Никонов. Помогите выбраться.
Привязав к седлу ослабевшего офицера, казаки пришпорили коней, а Никонов вдруг закричал:
— Стоп! Полный назад! Тпру! Обратно! Надо же поблагодарить рыбаков, хоть имена узнать…
Но лодка уже скрылась в темноте.
Позже, распаренный, лежа на брезенте возле своей палатки, Никонов рассказывал командирам катеров свою одиссею и клял себя за то, что не разглядел сваю у кормы монитора.
— Но ты же, Михаил Федорович, сорвал замысел турок, озадачил, напугал их. Они сейчас ломают голову: кто, откуда и чем их атаковал, — убеждали офицеры.
…В стороне на берегу неподвижно, как надгробное изваяние, сидел Йордан Вылчев. Он никак не мог простить себе, что не нашел своего командира, и это сделали другие.
Через три дня, выждав, когда лейтенант остался один, к нему подошел матрос Лопатин:
— Дозвольте обратиться, ваш-скородь, по делу?
— Ну-ну, давай, что у тебя?
— Да уж простите, ежели чушь ляпну. Я, стал-быть, кочегар и в магнитах не разбираюсь…
— В каких магнитах? Ты о чем?
— Н-ну… могут быть сильные магниты, сильней компасной стрелки… Корабли-то железные…
Никонов оторопело посмотрел на матроса и вдруг, задохнувшись от догадки, расслабленно сел на поваленное дерево и шлепнул себя по лбу, пробормотав:
— Господи, как мне такое не пришло в голову?
— Во-во, ваш-скородь… Чтоб мина сама к кораблю подходила.
Никонов отмахнулся:
— Таких сильных в природе магнитов нет, да и не сделать… А вот скрытно подплыть и прилепить мину к борту магнитами, а потом включить часовой или кислотный запальный механизм и уплыть… Н-да. Ты кем был до службы, Лопатин?
— Слесарем, медником, лудильщиком. Вот меня на флоте и приставили к агромадному самовару — котлу.
— Н-да, над этим стоит подумать, ежели будет время…
Отпустив матроса, лейтенант еще долго сидел, глядя, как разведчики возле шалашей занимаются своими нехитрыми матросскими делами, что-то делают по приказаниям своих унтеров, и думал о том, что все они не по своей воле оказались на военной службе, но в отряд вызвались добровольно с кораблей и экипажей. И вот, вопреки всем уставам и инструкциям, утверждающим, что только жесткой дисциплиной, муштрой и полной занятостью нижних чинов можно поддерживать порядок и боеспособность кораблей и частей, разведчики Никонова из-за условий службы имеют больше свободного времени, и оказалось, что больше думают не о своих делах, а о том, как победить врага…
Попытка Михаила Никонова взорвать сплавной миной неприятельский корабль была отчаянной удалью, но не вкладом в тактику использования мин. Это была одиночная диверсия.
Шестовые и буксируемые мины тоже были оружием отчаяния. Перед войной на Гатчинском озере испытывали самодвижущуюся мину Александровского. Она по всем статьям превосходила торпеду Уайтхэда. Но царское правительство закупило именно английские торпеды и хранило их на складе, заявляя, что они слишком дороги, чтоб их тратить — 12 тысяч рублей золотом штука. Только в конце войны Макарову удалось выпросить четыре торпеды, и на Батумском рейде он потопил корабль «Интибах», осуществив первую в истории торпедную атаку.
А на Дунае русским морякам приходилось рассчитывать только на свою отвагу и дерзость.
