Но Попов среди нашей блистательной профессуры был, скорее всего, печальным недоразумением. В 70-е годы прошлого столетия в экономической среде Москвы огромным авторитетом пользовался академик Л.В. Канторович. В 1975 году ученый получил Нобелевскую премию за разработку теории оптимального распределения ресурсов. В те годы Канторович работал в Государственном комитете по науке и технике. С группой товарищей я попал на факультатив, который вел Леонид Витальевич. Он увлекательно и в то же время просто излагал своим слушателям малоизвестные в то время принципы линейного программирования, знакомил со своей оригинальной методикой определения эффективности капитальных вложений и хозрасчета. Его интересовали также проблемы экономической оценки природных ресурсов и рационального использования труда. В последний день, когда заканчивалась работа научного семинара, Л.В. Канторович подарил мне с автографом свою ключевую работу «Динамическая модель оптимального планирования».
Огромный по объему курс политэкономии вел профессор В.С. Афанасьев. У него были три кумира, выше которых, по его утверждению, в экономической науке пока еще никого не появилось. Чтобы успешно сдать экзамены, нужно было обязательно знать труды этих гигантов. У Адама Смита «Исследование о природе и причинах богатства народов», у Карла Маркса «Капитал», у Джона Кейнса «Общую теорию занятости, процента и денег». Восхищало нас в Афанасьеве даже не то, что он многое знал. А то, что Смита, Маркса и Кейнса он свободно читал на языке их авторов. В запасе у профессора насчитывалось шесть или семь иностранных языков.
Но преподаватели-полиглоты на Афанасьеве не заканчивались. Занятия по английскому вела Н.В. Хруничева. Нина Васильевна прекрасно владела не только английским, но и французским, а также испанским языком. Женщина необыкновенной энергии, остроумная и обаятельная, она импонировала нам тем, что без обычной робости, столь характерной для атмосферы академии, резко говорила о зажравшихся московских чиновниках, в том числе из ЦК. На дух не выносила Суслова, серого кардинала партии. Хруничева в качестве переводчицы часто встречалась с видными деятелями коммунистического и рабочего движения, в составе делегаций ездила за рубеж. Была знакома с легендарной испанской коммунисткой Долорес Ибаррури, с лидером Французской компартии Жоржем Марше. Они, по ее словам, наших партийных догматиков недолюбливали.
Для меня, приехавшего в Москву из глубокой провинции, крестьянского сына по рождению, сначала было как-то непривычно воспринимать преподавателя иностранного языка, дед которой носил дворянское звание. Об этом нам ненавязчиво, как само собой разумеющееся рассказала сама Нина Васильевна. К своему графскому происхождению она относилась с легким юмором, хорошо понимая, что век дворянских усадеб, описанных Тургеневым и Буниным, ушел в прошлое.
Хруничева не воспринимала антисоветизм, которым грешила часть литературно-художественной интеллигенции Москвы. Советскую власть Нина Васильевна высоко ценила. Оказалось, что это осознанное, в какой-то мере выстраданное мнение. Ее отец, крупный инженер-энергетик, критически принял Октябрьскую революцию. Оставаясь стойким патриотом России, в эмиграцию не подался. Но и на службу к большевикам не торопился. В 1920 году Г.М. Кржижановский пригласил его в комиссию по разработке знаменитого плана ГОЭЛРО. Через десять лет (такого мировая практика не знала!) план электрификации страны был выполнен.
Отец Нины Васильевны считал, что буржуазно-крепостническая Россия на работы такого масштаба была не способна. Они по плечу только общественно-экономическому строю, который организует хозяйственную жизнь государства в рамках централизованного планирования. Ироничная, острая на язык, Н.В. Хруничева постепенно стала для нас одним из самых близких людей. Она много ездила по миру, через ее преподавательские руки прошло немало интересных людей.
В начале 50-х годов, вскоре после войны, в ее группу пришла новая аспирантка. Рыжеволосая, с пронзительными умными глазами. Скромная, без всяких претензий на какую-то исключительность. В журнале стояла фамилия аспирантки, от которой Нине Васильевне вначале было как-то не по себе - Светлана Иосифовна Сталина. Светлана училась на кафедре литературы, писала диссертацию по проблемам русского языка. Хруничева, недавняя выпускница пединститута, была ненамного старше своей ученицы. У преподавателя и аспирантки установились добрые отношения. Часто после занятий они вместе шли в уютное академическое кафе. По просьбе прагматичной Светланы говорили только на английском. Болтали и на французском, который дочь вождя изучала еще в школе. Об отце, о кремлевской жизни и ее нравах ничего не говорилось. Иногда Светлана вспоминала о брате, которому в тот день обязательно должна была позвонить.
