Тот механик, которого полиция сосватала на экспертизу, официально ничего не нашел, но попивая на кухне у Полины крепкий кофе, осторожно заметил: если Лиля имела привычку разгонять машину на прямых участках, то если вот тут и тут подпортить, там перетянуть, а тут ослабить — картина будет один в один. Подпись он под картиной, конечно, не поставит, но уверен стопроцентно. Полина достала кошелек и сказала спасибо.
А дальше она просто работала. И ждала Павла. Он теперь был для нее только Павел, словно и не существовало времени до того, как он принял имя согласно категории.
Он вернулся через два года.
С новой категорией, готовым планом и деньгами для безбедного существования пяти человек в ближайшие сто лет. Ежу было понятно: даже руководя столичной СПП, таких денег не добыть, и дело смердит криминалом и несанкционированными подъемами.
Но Полина не стала задавать вопросов, она взяла деньги и купила дом. На Рассохе.
Там было все необходимое: новый коттедж с забором, старый деревенский погост и древний могильник. Шесть комнат, водопровод, много мертвых в первой форме, которых никто никогда не поднимал, и еще больше мертвых некромантов, которые никогда не смогут подняться.
Она помнила — Павел очень мало кого в этой жизни любил. Всего четверых: маму, дядю Гошу, старшую сестру Лильку и племяшку Катю. А теперь и вовсе любить стало некого: Лилька с Котькой погибли в нелепой, невозможной аварии, веселый дядя Гоша стал угрюмым хмырем, который по заказу племянника осваивал то токарное, то слесарное дело, и даже нелегально смог взять разряд — низший, слабый, но смог. А Полина как-то незаметно перестала быть мамой и превратилась в соратника. В главу секретариата МВД. А если не заострять внимания, то никто кроме Каина и не помнил уже, кем ей приходится директор Правобережной СПП. Может, ухажером — нынче модно помоложе заводить.
И им сразу стало проще жить. Без любви. Вся любовь осталась там, в водонепроницаемом гробу, сделанном по спецзаказу. Для того, чтобы работать, хватало памяти.
Они все помнили — и она, и Гоша, и Павел. Очень хорошо помнили, как сильно, до одури пахло сиренью на Раевском погосте в день похорон.
Луку включило обратно так же резко, как и до этого вырубило. Исчез навязчивый запах, растворились чужие тяжелые мысли, сразу стало легче дышать.
— Вот ведь погань, — только и сумел выдавить он из себя и шагнул назад.
Скамья, с которой он, оказывается, успел встать, радушно врезала под колени. Матернувшись, Лука еле удержался на ногах, выровнялся и приготовился бить печатью, если Полина рыпнется в его сторону. Но она не двигалась, по-прежнему стояла на своих копытах, тихо покачивалась и пырилась бельмами куда-то в вечность, не выражая желания ни греться об Луку, ни вывернуться в третью форму. Прям мечта стажера, а не клиентка. Если не считать того кино, которое она щедро прокрутила прямо в голове у Луки.
