Сандыбаев придвинулся поближе к безмятежно дымящему Саньке Арнаутову, пробормотал что-то насчет проституток, сделал правой рукой отвлекающее движение, а левой извлек из кармана дубленки шило. Узкое, черное, длинное, совершенно невидимое в вечернем сумраке острие опасно высунулось из пальцев Сандыбаева – бывший спортсмен пропустил его между средним и указательным пальцами, – никто этого не заметил, ни один человек в шумном потоке народа.
В следующий миг Сандыбаев легко, играючи, будто кошка, коснулся Санькиной спины, за первым движением сделал второе. Арнаутов охнул, сигарета пробкой вылетела у него изо рта, Сандыбаев ткнул шилом еще раз, прижал снизу рукой челюсть Саньки, чтобы вслед за сигаретой у того не вырвался изо рта крик, но это было лишним: Санька не мог кричать, крик вместе с болью закупорил глотку.
– Говорил же тебе, не запивай водку пивом, – заботливо проговорил Сандыбаев, поддерживая заваливающегося набок Саньку, – сколько раз тебя предупреждал: от такого «ерша» даже крепкому человеку бывает плохо.
Он сунул шило в карман, острием в плотную виниловую трубку, чтобы не кололось и не царапалось, ухватил Саньку поудобнее, передвинул к рекламной тумбе, вплотную приставленной к парапету. Испачкаться кровью не боялся – от укола шилом кровь из человека не льется. И сам укол трудно бывает различить на теле.
– Сколько раз предупреждал тебя, братуха, не пей водку с пивом, – продолжал заботливо причитать Сандыбаев. Тон у него был, как у любящего отца, ведущего сокровенную беседу с непутевым сыном.
Одной рукой Сандыбаев продолжал поддерживать Саньку, другой проворно вытащил у него из кармана бумажник – если в случае с Майей Хилькевич он не беспокоился, что в сумке у нее найдут документы, то сейчас решил не оставлять бумаг, пусть тело будет неопознанным… Этаким трупом с улицы.
Чутье подсказывало Сандыбаеву, что Каукалов, оглядываясь во дворе Дома композиторов на чудака, заснувшего на скамейке, засек его, поэтому лучше не рисковать. Иначе они и впрямь по горячему следу могут выйти на него.
Младший Арнаутов начал сползать по тумбе. Тогда Сандыбаев подхватил обмякшее тело под мышки, спустил вниз, прислонил спиной к парапету.
– Говорил же тебе – не пей водку с пивом, – заведенно бормотал он, – от этой жуткой смеси всегда сдают ноги. И ужасно болит голова. А желудок выворачивает наизнанку… Вот.
Через несколько секунд Сандыбаев исчез – растворился в толпе, будто его и не было, а Арнаутов остался сидеть на асфальте, словно перебравший зелья бражник, решивший немного отдохнуть перед тем, как спуститься в метро.
Ведь всем известно, что пьяного человека в метро запросто может завернуть какая-нибудь зубастая тетенька в красной шляпке с кокардой – нюх у этих тетенек необыкновенный и злыми они бывают невероятно…
Поля, проплывающие за окном фуры, в зимнюю пору скучны и безлюдны, глазу зацепиться не за что, один лишь вид толстого белого одеяла, укрывшего землю, вызывает зевоту… Впрочем, не только поля – леса тоже не отличаются разнообразием. И все-таки без полей и лесов дорога немыслима.
Рогожкин шел в колонне последним.
Перед ним в кабине, на пластмассовой полке, прикрывающей панель со светящимися приборами, лежала трубка рации с коротким гибким штырьком антенны; по рации он иногда переговаривался со Стефановичем, докладывал обстановку.
Стефанович шел первым.
Снеговой вихрь, взлетавший позади колонны, поднимал в воздух все, что находилось на обочине, – ледовые заструги, сор, консервные банки, деревяшки, поднял даже крупный кирпичный обломок.
Слушать монотонный, звучащий на одной напряженной ноте гул мотора утомительно, – это еще более утомительно и более тяжело, чем тишина, которую Рогожкин очень не любил, считая ее самой неприятной и опасной на свете. Он поморщился, потянулся рукой к приемнику, включил его. Поймал «Маяк». «Маяк» – самая лучшая станция в дороге – и новости сообщит, и музыкой побалует, и сплетнями поделится…
За восемь часов хода колонна сделала лишь одну остановку – в заснеженном тихом лесу, на поляне, примыкающей к трассе. Стефанович поставил фуры так, чтобы закрыть костер от дороги. Над огнем установили железную рогульку, на рогульку повесили котелок с водой. Когда вода вскипела, то ее, не жалея заварки, превратили в чифир – темный, как деготь, крепкий, способный вышибить сон из любого дремотного глаза, вкусно пахнущий лесным домом, чай. Это был любимый напиток дальнобойщиков.
У каждого водителя с собой был «тормозок» – чемоданчик с продуктами, которые принято выставлять на общий стол. Один выставил котлеты с вареной картошкой, другой – тающую во рту селедку, третий – кулебяку с карасями, пойманными на озерах в окрестностях Лиозно, четвертый – пирожки с яблоками, пятый – еще что-то… В результате получился большой, способный удовлетворить всякого голодного человека, стол.
Чтобы никто не помешал обеду, не наехал случайно, Стефанович достал из-под сиденья автомат и посадил в кабину своей фуры «бойца» – самого младшего из водителей, бородатого, похожего на старательного монашка Колю Синичкина.
